Чтение онлайн

– Что значит «память возвращена»?
– спросила я.

Громов откинулся в кресле.

– Часть памяти уже вернулась.

– Про разговор родителей?

– Да.

– Но я не всё вспомнила.

– Значит, замок открыт не полностью. Или открыл доступ, а не всё содержимое сразу.

– Звучит так, будто у меня в голове архив с частичным доступом.

– Возможно.

Я подняла палец.

– Слово.

Он коротко выдохнул.

– Вероятно.

– Это не лучше.

– С высокой степенью неопределённости.

– Издеваетесь?

– Немного.

Я почему-то улыбнулась. Слабо, устало, но всё-таки. Он заметил. Конечно, заметил. И снова в его лице мелькнуло то самое почти-облегчение, от которого мне становилось неловко, потому что оно было слишком настоящим.

– Почему отец забрал у меня память?
– спросила я уже тише.

Громов перестал улыбаться.

– Чтобы защитить.

– Или чтобы спрятать.

– И то и другое.

– Вы не знаете.

– Не знаю.

– Но думаете.

– Думаю, Андрей понимал, что за ним придут. Если ты слышала разговор, ты могла стать опасной для тех, кто его преследовал. Маленький ребёнок может случайно сказать слишком много.

– И проще стереть ребёнку память?

– Не стереть. Закрыть.

– Как благородно звучит.

– Я не оправдываю.

– А что делаете?

Он посмотрел на свои руки. Большие, тяжёлые, с короткими шрамами на костяшках. Руки, которые вчера держали нож, отбивали серебряные иглы, вытаскивали меня из коридора. И, наверное, ломали кости, двери, жизни. Странно, как быстро руки становятся отдельной биографией человека.

– Пытаюсь не судить человека, не зная, какой выбор у него был, - сказал Громов.

– А если выбор был плохой и хуже?

– Тогда он выбрал плохой.

– И я должна быть благодарна?

– Нет.

– Хорошо.

Я закрыла глаза. Внутри поднималась злость - уже не резкая, а тяжёлая. Детская. Очень старая. Я столько лет злилась на отца за исчезновение, за молчание, за то, что он просто однажды перестал быть частью нашей жизни. Эта злость успела стать привычной, почти удобной. Как старая боль в колене: она мешает, но ты знаешь, как с ней ходить. Теперь же оказалось, что под ней лежит другая злость. Он не просто исчез. Он трогал мою память. Решил, что так надо. Закрыл часть меня от меня самой. Может, спас. Может, действительно иначе было нельзя. Но маленькая Лиза, стоявшая за кухонной дверью с игрушечным котом, не соглашалась. Она хотела, чтобы отец повернулся, увидел её, объяснил, обнял, сказал правду. А он сказал: «Лиса забудет». И сделал так, чтобы она забыла.

– Я не хочу его понимать, - сказала я.

– Тогда не надо.

– Все обычно говорят наоборот. Мол, пойми, прости, он хотел как лучше.

– Я не все.

– Да, вы хуже.

– Знаю.

– Но сейчас - лучше.

Он поднял глаза. Я отвернулась. Хватит с него. И так слишком много честности до завтрака. Или после? Я не понимала, какое сейчас время. В доме утро будто растянулось, пока я валялась без сознания.

Дверь открылась после короткого стука, и в комнату вошёл Савельев. Он окинул нас взглядом, как врач, который уже устал удивляться и теперь просто фиксирует ущерб.

– Жива. Отлично. Сидит. Уже хуже. Спорит?

– Да, - сказал Громов.

– Значит, почти норма.

– Спасибо за медицинскую оценку, - сказала я.

Савельев подошёл, проверил браслет, пульс, зрачки, задал несколько вопросов: тошнит ли, кружится ли голова, помню ли, как меня зовут, где нахожусь, сколько пальцев он показывает. Я ответила, что нахожусь в доме стаи после открытия второго замка памяти, и это, по-моему, важнее количества пальцев. Он сказал, что когнитивные функции сохранены, но чувство юмора требует лечения. Потом повернулся к Громову.

– А ты почему всё ещё здесь?

– Она проснулась.

– И что? Теперь ты медицинское оборудование?

– Связанный объект, - сказала я.
– У нас есть акт.

Савельев посмотрел на меня с уважением.

– Начинаете пользоваться системой против системы. Выздоравливаете.

Громов не оценил.

– Ей можно вставать?
– спросил он.

– Ей можно лежать, есть, пить, ругаться умеренно и не ходить в подземные коридоры минимум до вечера.

– До вечера?
– возмутилась я.

– Да. Я щедр. Мог сказать «до конца недели».

– А мне нужно понять, что открыл второй замок.

– Вам нужно не развалиться раньше третьего.

– У вас, врачей, всё всегда про тело.

– Потому что без тела ваша героическая память будет некому принадлежать.

Я открыла рот. Закрыла. Ладно. Один-ноль в пользу медицины.

Савельев проверил повязку Громова прямо в моей комнате, потому что, по его словам, «если вы двое всё равно сидите в одном месте, я не буду бегать по дому как санитарный курьер». Рана выглядела лучше, но Громов всё равно напрягался, когда врач касался края повязки. Я старалась не смотреть. Получалось плохо. Браслет снова реагировал лёгким теплом, как будто связь отслеживала его боль и пыталась передать мне отчёт. Ненужный сервис. Надо будет подать жалобу разработчику древних контуров.

– Серебро почти вышло, - сказал Савельев.
– Но зверя не трогать.

– Я понял.

– Ты услышал. Это не то же самое.

– Понял, - повторил Громов.

– Посмотрим. Елизавета Андреевна, если он начнёт делать вид, что ему можно всё, зовите Марту. Или меня. Лучше Марту. Её он боится больше.

– Я не боюсь Марту, - сказал Громов.

– Конечно. Все так говорят.

Савельев ушёл, оставив после себя запах лекарств и ощущение, что кто-то в этом доме всё-таки способен говорить с Громовым как с упрямым пациентом, а не легендой криминального мира.

Через несколько минут Марта принесла завтрак прямо в комнату. Точнее, не завтрак, а поднос, способный накормить двух взрослых людей, одного раненого альфу, одного нервного гаранта и, возможно, небольшое подразделение Бюро. Каша без молока, яйца, хлеб, чёрный кофе, травяной чай, миска для Барсика, который, почуяв еду, материализовался в дверях с видом законного наследника.

– Ешь, - сказала Марта мне. Потом Громову: - Ты тоже.

– Я уже ел, - сказал он.

– Ел - это когда я видела. Остальное слухи.

Он взял тарелку без спора. Я уставилась на него.

– Невероятно.

– Что?
– спросил он.

– Вас можно заставить есть.

– Марту - нельзя не послушать.

– Надо взять мастер-класс.

Марта поставила передо мной кофе.

– Не надо. Ты и так быстро учишься командовать.

– Я не командую. Я отвоёвываю минимальный контроль над жизнью.

– Это одно и то же, если делать громко.

– Меня все сегодня критикуют за громкость. Может, это не недостаток, а мой родовой дар.