Чтение онлайн

– Мам?

– Откуда ты это знаешь?
– спросила она тихо.

У меня похолодели пальцы.

Громов повернулся полностью. Не подошёл, но весь его взгляд стал направлен на меня.

– Я вспомнила.

– Не надо было, - сказала мама.

Вот и всё.

Иногда жизнь ломается не с криком, а одной фразой.

Не надо было.

Не «что ты вспомнила?». Не «о чём ты говоришь?». Не «кто тебе сказал?». Она знала. Мама знала.

– Значит, это правда, - сказала я.
– Он что-то сделал с моей памятью.

– Он спасал тебя.

– Все так теперь говорят!

– Потому что это правда.

– Мам, мне было… сколько? Двенадцать?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать. И он решил, что можно просто вырезать мне кусок жизни?

– Не вырезать.

– Закрыть? Да, я уже слышала. Очень утешительное слово.

Мама на другом конце линии всхлипнула. Я не ожидала. Моя мама не плакала. По крайней мере, при мне. Она была из тех женщин, которые держат лицо, пока всё рушится, а потом молча моют посуду так, будто от чистоты тарелок зависит выживание семьи. Услышать её слабость было почти так же страшно, как увидеть отца в подземном коридоре.

– Лиза, они приходили, - сказала она.
– В ту ночь. До него.

Громов сделал шаг ближе. Я не остановила.

– Кто?

– Я не знаю. Двое. Один показывал удостоверение Бюро. Второй молчал. Они спрашивали, где Андрей, спрашивали про книги, про какие-то ключи. Я сказала, что ничего не знаю. Они не поверили. Один прошёл в твою комнату.

У меня сжалось горло.

– Ко мне?

– Ты спала. Я думала, спала. Потом Андрей пришёл. Позже. Он был… не похож на себя. Сказал, что нужно срочно закрыть тебе память, потому что ты слышала то, что не должна была. Я кричала на него. Говорила, что он не имеет права. Он сказал, что если не сделает, они вернутся. И уже не будут спрашивать.

Я села на край кровати, потому что ноги стали слабые.

– Он сам сделал?

– Нет. У него была женщина. Я не знаю её имени. Седая. Очень спокойная. Не из Бюро. Или не только из Бюро. Она сказала, что это не стирание. Что воспоминание останется, но будет закрыто до нужного ключа.

Седая. Спокойная.

Я посмотрела на Громова.

– Инесса?
– беззвучно спросил он одними губами.

Я не знала.

– Мам, как она выглядела?

– Лет сорок тогда. Может, больше. Седая прядь у виска. Тёмные глаза. Она говорила с Андреем так, будто знала его давно. И с теми людьми… боялась, что они вернутся. Андрей оставил мне записку. Сказал, если кто-то придёт с его ключом, не пускать. Но через месяц пришёл человек. С удостоверением. Сказал, что Андрей погиб.

Я перестала дышать.

– Что?

– Он сказал, что тела нет. Что дело закрыто. Что ради нашей безопасности мы должны подписать бумаги о неразглашении. И что если я буду искать, ты пострадаешь.

– Кто это был?

– Я не знаю.

– Мам.

– Лиза, я правда не знаю. Я пыталась потом найти. В Бюро сказали, что такого сотрудника нет. Но у него был ключ Андрея.

Комната стала очень тихой. Даже Орлов у двери не шевелился.

– У него были серебряные глаза?
– спросила я.

Мама молчала.

– Мам?

– Нет, - сказала она наконец.
– Глаза обычные. Но когда он уходил, ты проснулась и сказала, что у него в глазах луна. Я тогда подумала, тебе приснилось.

Серебряные глаза.

Луна.

Архивариус.

– Почему ты мне никогда не сказала?
– спросила я.

– Потому что боялась. Потому что Андрей просил. Потому что после той ночи ты перестала спрашивать. Как будто внутри у тебя закрылась дверь. Я думала, если открою её сама, они снова придут.

– Они всё равно пришли.

– Лиза…

– Они уже пришли.

Мама заплакала тише.

– Где ты?

Я посмотрела на Громова. Он покачал головой.

– В безопасном месте.

– С кем?

Я не ответила сразу.

– С тем, кому папа пытался передать доказательства.

– С Громовым?
– прошептала мама.

Вот это было уже слишком.

– Ты знала и о нём?

– Андрей сказал: если всё пойдёт плохо, Громов будет единственным, кто захочет докопаться до конца. Но ещё сказал не доверять ему полностью.

Я закрыла глаза. Отец, кажется, был очень последователен в создании формулировок, от которых хочется биться головой о стену.

– Почему?

– Потому что Громов выберет войну, если ему дать.

Я открыла глаза. Громов стоял у окна, лицо каменное.

– Мам, мне нужно, чтобы ты уехала из дома. Сейчас. К тёте, к соседке, куда угодно. Не говори никому, куда. Если придут из Бюро - не открывай.

– Лиза, я…

– Пожалуйста. Один раз теперь ты послушаешь меня. Не папу. Не Бюро. Меня.

Мама молчала. Потом сказала:

– Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так, будто она постарела за один разговор.

– Я перезвоню, когда смогу, - сказала я.
– И мам?

– Да?

– Я злюсь. Очень. Но я рада, что ты сказала.

Она всхлипнула.

– Я люблю тебя.

Я не была готова. К этой фразе тоже. Она была слишком простой для всего, что происходило. И именно поэтому больной.

– Я тоже, - сказала я и отключила связь.

Устройство осталось у меня в руках. Я смотрела на погасший экран и не двигалась. В комнате будто не хватало воздуха. Отец закрыл память не один. Была женщина. Возможно, Инесса. Человек с ключом приходил к маме. Угрожал. Сказал, что отец погиб. Но тела не было. Серебряные глаза. Громов как единственный, кто докопается до конца, но которому нельзя доверять полностью, потому что он выберет войну.

– Лиза, - сказал Громов.

– Не сейчас.

Он замолчал.

Я подняла глаза.

– Вы выберете войну?

Он смотрел на меня прямо. Не отвёл взгляд. Не стал делать вид, что вопрос сложнее.

– Если другого пути не будет - да.

– А если другой путь будет, но медленнее?

– Попробую.

– Из-за меня?

– Из-за того, что ты попросишь.

Опять. Опять эта опасная конкретность. Не «я изменился», не «я не такой», не «доверься мне». Просто: если ты попросишь. Как с креслом. Как с лекарством. Как с тем, что он вчера удержал зверя, когда я напомнила слова отца.

– Я не хочу быть поводком, - сказала я.

– Ты не поводок.

– Но связь…

– Связь - не поводок, если оба держат себя сами.

– Красиво звучит.

– Не я придумал.

– Кто?

– Марта.

Я неожиданно рассмеялась. Коротко, почти болезненно.

– Конечно.

В комнату вошёл Орлов. Лицо у него было серьёзнее прежнего.

– Я передам Инессе про мать. Нужно обеспечить ей защиту без явного контакта с Бюро.

– Через кого?
– спросила я.