Чтение онлайн

Маму удалось вывести из дома через людей Инессы Марковны. Не напрямую через Бюро, и это уже о многом говорило. Если организация настолько прекрасна, что собственные сотрудники боятся использовать её официальные каналы для защиты матери другой сотрудницы, значит, где-то в фундаменте этой организации давно не просто трещина, а целая подземная река с трупами делопроизводителей. Мама уехала к своей старой подруге, адрес которой не фигурировал в наших семейных документах. Перед этим она нашла коробку с отцовскими вещами. Рисунок был там. Не в бумажнике, как сказала Марта, а в маленьком конверте между двумя фотографиями. Мама прислала через защищённый канал изображение лицевой стороны: дом, три человечка, огромная рыжая кошка, солнце в углу и моя детская подпись: «ПАПА НЕ ТЕРЯЙСЯ». Я смотрела на эти слова так долго, что экран начал темнеть. Потом пришло изображение оборота. И вот там уже был не детский рисунок. Там были тонкие линии, круги, три отметки, похожие на замки, и короткая запись отцовским почерком: «Кровь - изолятор. Память - южный ход. Зверь - архив. Не веди Грома туда без Лисы. Не веди Лису туда без Грома».

Когда это прочитали вслух, в комнате стало очень тихо. Даже Павел Игоревич, который уже научился печатать почти в любых обстоятельствах, перестал шевелить пальцами над планшетом. Громов стоял у стены, бледнее обычного, потому что серебро всё ещё не вышло до конца, и смотрел на изображение так, будто отец только что протянул руку из прошлого и схватил его за горло. Орлов выругался шёпотом. Лука присвистнул и тут же получил от Марты такой взгляд, что присвист умер на полпути. Савельев сказал, что если после такой фразы кто-то попробует оставить меня дома или потащить Громова одного, он лично даст обоим что-нибудь успокоительное, но сначала, возможно, ударит медицинским чемоданчиком.

– Ваш отец был драматургом, - сказала я, потому что молчать больше не могла.
– Не веди Грома без Лисы. Не веди Лису без Грома. Почему нельзя было написать: «Доченька, прости, я спрятал в твоей жизни бомбу, вот инструкция»?

Громов не ответил. Он вообще после этой фразы стал странно тихим. Не тем привычным хищным молчанием, от которого хотелось проверить, не готовится ли он кого-нибудь придушить, а другим, тяжёлым. Отец знал. Отец не просто предполагал, что кровь может связать меня с Громовым. Он заложил это в схему. Может, не создал, не заставил, не выбрал за нас напрямую, но точно предусмотрел. «Не веди Грома туда без Лисы». Значит, он понимал, что третий замок в архиве не откроется только зверем. Нужна я. Моя кровь, моя память, моя роль свидетеля. И нужен Громов. Его зверь, его связь, его правда. Две живые половины чужого плана. Очень мило. Семейная забота, уровень «оставить ребёнку квест с риском смерти».

– Он мог не знать, когда это случится, - сказал Орлов, осторожно, как человек, который понимает, что наступает на минное поле голыми ногами.
– Возможно, он оставил инструкции на случай, если схема дойдёт до активации.

– То есть если меня случайно свяжет с альфой, которого посадили по делу, где отец собирал доказательства, то вот, доченька, держи карту, - сказала я.
– Очень предусмотрительно.

– Не случайно, - тихо произнёс Громов.

Я повернулась к нему.

– Что?

Он поднял взгляд от рисунка.

– Не случайно. Андрей не оставлял бы такую инструкцию, если бы считал связь случайной.

– Вы хотите сказать, он знал, что меня свяжет именно с вами?

– Не знал. Но допускал, что только твоя кровь сможет вскрыть повреждение моего контура. А старый родовой контур мог принять тебя не потому, что ты «пара» в романтическом смысле, а потому что ты свидетель крови, способный подтвердить или разрушить ложную связь.

– Но печать показала парную совместимость.

– Да.

– И это что значит?

Громов молчал.

Я уже ненавидела этот разговор.

Марта ответила вместо него:

– Это значит, что ложный контур мог быть наложен на настоящую возможность. Иногда Архивариус работал не с пустотой. Он брал то, что могло случиться само, и выворачивал в нужную сторону.

Я посмотрела на неё, потом на Громова, потом снова на рисунок. Слова не сразу сложились в смысл, а когда сложились, стало жарко и холодно одновременно.

– То есть настоящая возможность - это мы?

– Не обязательно, - сказал Громов слишком быстро.

Марта посмотрела на него.

– Роман.

– Не сейчас.

– Как раз сейчас. Она должна понимать, что на кону.

– На кону её жизнь. Этого достаточно.

– Нет, - сказала я.
– Не достаточно. Я хочу слышать всё. Даже если это неудобно. Особенно если это неудобно. Хватит меня беречь недосказанностью. У нас уже был один мужчина, который решил, что я забуду и так будет лучше.

Громов закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них была усталость и злость. Не на меня. На себя, на отца, на весь механизм, который теперь вынуждал его говорить то, что он не хотел.

– Между нами могла быть настоящая совместимость, - сказал он.
– До любого вмешательства. Не как обязанность. Не как приговор. Возможность. Вероятность, которую старый контур распознал, когда твоя кровь вскрыла повреждение. Архивариус, если он работал с моим зверем и делом твоего отца, мог знать это раньше. Или увидеть в расчётах. Андрей мог понять и попытаться оставить нам путь, где мы не становимся его инструментами.

Я медленно села на стул. Очень вовремя, потому что колени почему-то решили обсудить увольнение.

– То есть мой отец оставил инструкцию, чтобы мы не стали инструментами, используя нас как инструменты?

– Да, - сказала Марта.

– Спасибо. Честно и ужасно.

– Правда часто такая.

– Сегодня все решили соревноваться в отвратительной мудрости?

– Мы старше, - ответила Марта.
– У нас было больше времени накопить неприятные выводы.

Громов смотрел на меня, и теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни привычного контроля. Он ждал моей реакции. Не подталкивал. Не защищался. Просто ждал. И это снова злило, потому что мне было бы проще, если бы он сказал что-нибудь командное, собственническое или хотя бы глупое. Тогда можно было бы рявкнуть, поставить его на место, вернуть себе привычную почву. Но он стоял и молчал, оставляя мне право злиться не только на него, но и на саму возможность, что связь между нами не просто побочный эффект чужого преступления. Что где-то под принуждением, под страхом, под документами, под кровью и старыми замками может быть нечто настоящее. Не любовь, конечно. Не эта дешёвая обложечная молния «увидела альфу и пропала». Нет. Но возможность. Нить. Потенциал. То, что можно испортить насилием, подделать контуром, использовать как ключ, но не придумать из ничего.

Это было хуже, чем если бы всё оказалось ложью.

Ложь можно было разорвать.

С возможностью приходилось жить.

– Я не буду это решать сейчас, - сказала я наконец.

Громов кивнул.

– Не надо.

– И вы не будете.

– Не буду.

– И контур не будет.

– Попробуем.

– Не «попробуем». Не будет.

Он посмотрел на мой браслет.

– Контуры не всегда спрашивают.

– Тогда будем грубить контуру, пока не научится.

Лука фыркнул. Марта улыбнулась краешком губ. Орлов устало потёр переносицу. Павел Игоревич тихо сказал:

– Теоретически в акт можно внести отказ гаранта от признания эмоционально-правового статуса связи до завершения семидневного срока.

Я посмотрела на него.

– Павел Игоревич.

– Да?

– Вы прекрасны.

Он смутился так, будто его впервые в жизни похвалили не за правильно оформленное приложение.

– Спасибо.

– Внесите.

– Уже.

Подготовка к архиву началась сразу после этого. И чем больше я слушала план, тем сильнее понимала, что слово «архив» в Бюро означало не то, что нормальные люди вкладывают в это слово. Нормальный архив - это полки, коробки, пыль, скучающая женщина в очках и ощущение, что если там кто-то и умер, то от тоски. Старый архив Бюро был другим. Он находился под одним из закрытых административных зданий, ниже официальных хранилищ, ниже списанных технических уровней, ниже тех этажей, существование которых признавалось в документах. Там до реформы хранили не только дела, но и контурные слепки, родовые ключи, образцы связей, старые браслеты, протоколы первых межвидовых соглашений и, как выразился Лука, «всякую дрянь, которую проще запереть, чем уничтожить». В моём представлении сразу возник огромный подвал, где на полках лежит тысяча причин никогда не работать в Бюро. Впрочем, уже поздно.