Чтение онлайн

Марта поставила передо мной ещё хлеб.

– Ешь. Разговоры о крови лучше идут на полный желудок.

– А можно вообще без разговоров о крови?

– Нельзя.

– Я так и знала.

К завтраку присоединился Лука - высокий худой мужчина лет тридцати, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и лицом весёлого человека, который, скорее всего, смеётся именно тогда, когда всем остальным уже не до смеха. Он вошёл с заднего двора, вытирая руки тряпкой, и замер, увидев Громова. На секунду с его лица исчезла вся лёгкость. Осталось что-то очень древнее и стайное. Он не бросился обниматься, не произнёс драматическую речь, не упал на колено. Просто выпрямился и тихо сказал:

– Альфа.

Громов поставил чашку.

– Лука.

Между ними повисло молчание. Не пустое. Тяжёлое, полное трёх лет, непроизнесённых вопросов, ожидания, возможно, обиды. Лука смотрел на него так, будто перед ним вернулся человек из мёртвых, но вместе с радостью пришёл страх: а вдруг вернулся не тот, кого ждали.

– Живой, значит, - сказал Лука.

– Похоже.

– И сразу привёл проблемы.

– Они сами пришли.

Лука посмотрел на меня. Потом на браслет. Потом на кота.

– Это гарант?

– Это Елизавета Андреевна, - сказал Громов.

Я замерла.

Марта тоже заметила. По её лицу скользнула быстрая улыбка.

– Ого, - сказал Лука.
– По имени-отчеству. Серьёзно всё.

– Не серьёзно, - сказала я.
– Юридически вынужденно.

– Самые серьёзные вещи всегда сначала юридически вынужденные.

– Вы все тут философы?

– Нет, я механик, - ответил Лука.
– Но дом долго молчал, пока Роман сидел. Было время подумать.

Громов не улыбнулся.

– Подвал?

Лука сразу стал серьёзнее.

– Чисто. Но южный ход запечатан плохо. Кто-то трогал старую кладку в последний год. Не открывал, только искал.

– Следы?

– Не стая. Запах глушили. Но серебряная пыль есть.

– Такой же носитель, как ночью?

– Возможно.

Я подняла руку.

– Извините. Простите, что вмешиваюсь в вашу утреннюю беседу альфы и механика, но «южный ход», «серебряная пыль» и «последний год» - это уже явно из раздела «мне надо знать».

Лука посмотрел на Громова. Громов посмотрел на меня. Я посмотрела на обоих так, как смотрит женщина, которой слишком долго не выдавали полную инструкцию к собственной опасности.

– В доме несколько старых ходов, - сказал Громов.
– Южный ведёт к подземному коридору под складом. Им давно не пользовались.

– Но кто-то искал.

– Да.

– До вчерашнего дня.

– Да.

– Значит, этот дом не такой уж секретный.

– Для некоторых - нет.

– Прекрасно.

Марта поставила перед Лукой тарелку.

– Сначала ешь. Потом пугай девушку подвалом.

– Я не пугаю, - сказал Лука.

– Уже пугаешь.

– Я не девушка, - вставила я.

Марта даже не повернулась.

– В моём доме все, кого надо кормить после истерики, девочки, мальчики или щенки. Ешь.

Громов тихо сказал:

– Это не её дом.

Марта медленно повернулась к нему.

– Ты три года отсутствовал. Я здесь пыль глотала, крышу латала и этих идиотов гоняла, чтобы они не развалили последнее нормальное убежище. Пока я на кухне, дом мой.

Громов помолчал.

– Справедливо.

Я всё больше любила Марту.

После завтрака Савельев пришёл осматривать нас обоих прямо на кухне, потому что, по его словам, «если пациенты всё равно отказываются вести себя как пациенты, пусть хотя бы сидят и едят». Он проверил моё давление, браслет, зрачки, спросил про головокружение, сон, тошноту, реакцию на Громова - последнюю формулировку я потребовала уточнить, потому что реакция на Громова у меня была разнообразная и не вся медицинская. Савельев сказал, что его интересует только физическая. Я ответила, что физическая тоже подлежит юридическому отрицанию. Павел Игоревич, сидевший в углу с планшетом и чашкой кофе, чуть не поперхнулся.

Громова Савельев осматривал дольше. Повязку снял, рану проверил, снова чем-то обработал. Марта стояла рядом с таким лицом, что Громов, кажется, впервые за утро не спорил вообще. Лука тоже смотрел, и в его глазах была злость. Не на рану. На тех, кто её сделал. Я знала этот взгляд. У Громова он был вчера, когда кто-то полез ко мне через контур.

– Серебро вышло не полностью, - сказал Савельев.

– Сколько?
– спросил Громов.

– Достаточно, чтобы я запретил тебе поднимать полный контур дома.

– Нельзя.

– Можно. Я только что запретил.

– Дом надо закрыть.

– Дом частично закрыт. Полный контур поднимается через зверя. Тебе сейчас нельзя.

Все замолчали.

Третий замок - зверь.

Я увидела, как Громов и Марта переглянулись. Лука тоже. Орлов, стоявший у двери, напрягся. Павел Игоревич начал что-то печатать, потом передумал. Даже Барсик на секунду перестал вылизывать лапу.

– Что значит через зверя?
– спросила я.

Громов отвёл взгляд.

– Старый контур стаи питается не только кровью, но и признанием альфы. Чтобы поднять защиту полностью, альфа должен выпустить зверя в контур.

– Выпустить зверя - это как?

Марта ответила вместо него:

– Не обернуться полностью. Не обязательно. Но дать дому почувствовать, кто держит границу.

– Звучит поэтично и ужасно.

– Так и есть.

– А ему нельзя, потому что серебро?

Савельев кивнул.

– Серебро мешает контролю. Если он потянет зверя сейчас, может сорваться. А если сорвётся рядом с активной связью…

Он не договорил. И правильно. Некоторые предложения не надо заканчивать, чтобы всем стало плохо.

– То есть третий замок пока закрыт, - сказала я.

Громов посмотрел на меня.

– Это не тот замок.

– Откуда вы знаете?

– Потому что отец написал: первый - кровь, второй - память, третий - зверь. Если бы речь была о доме, он бы указал дом. Зверь - это во мне.

– Или в том, кто подделал связи, - сказал Лука.
– Или в том, кто держит лабораторию. Старые тексты любили говорить загадками, чтобы все потом умерли, споря о смысле.