Чтение онлайн

– Если ты пойдёшь, я иду с тобой, - сказал он.

– Да кто бы сомневался. У нас же юридический роман с ограничением дистанции.

Савельев поднял руку.

– Я против.

– Запишите в акт, - сказала я.

Павел Игоревич уже тянулся к планшету.

– Не записывай, - бросил Савельев.
– Это выражение отчаяния.

Орлов выдохнул.

– Нужно согласовать с Инессой.

– Согласовывайте, - сказала я.
– Но я пойду. Если второй замок - память, то открывать его должна я. Не потому что мне не страшно. Мне страшно. Очень. Но это хотя бы будет мой выбор.

Марта смотрела на меня долго. Потом кивнула.

– Вот теперь вижу дочь Андрея.

Я не знала, приятно мне это или больно. Наверное, и то и другое.

Громов медленно сел обратно. Не потому, что согласился с Савельевым. Потому что понял: спор сейчас не выиграть силой. И, кажется, впервые за всё утро выбрал не давить.

– Полчаса, - сказал он.
– Савельев проверяет плечо. Лука смотрит ход. Орлов согласовывает. Марта собирает всё, что нужно. Елизавета ест ещё.

– Почему я снова ем?

– Потому что в подземный ход на кофе не ходят.

– Вы заботитесь или командуете?

– Да.

Я вздохнула.

– Невыносимый.

– Пятый раз.

– К концу недели дойдём до сотни.

– Успеем.

Полчаса, конечно, растянулись почти на час. Ничего в моей новой жизни не укладывалось в нормальные сроки. Инесса Марковна сначала сказала «нет» так, что даже через связь стало холодно. Потом выслушала Орлова, Луку, Савельева, Громова, меня и, возможно, собственное чувство обречённости. В итоге разрешила не «экспедицию», как выразился Павел Игоревич, а «контролируемый осмотр прилегающего старого объекта при сохранении дистанционного режима». Я сказала, что это одно и то же, только скучнее. Павел Игоревич ответил, что скучные формулировки часто спасают жизнь. Возможно, он был прав. Но я всё равно не хотела ему этого говорить.

Марта выдала мне тёплую куртку, потому что моя была слишком лёгкой, удобные старые ботинки, которые оказались почти по размеру, и маленький мешочек с солью и какими-то сухими травами.

– Что это?
– спросила я.

– Если увидишь что-то, что выглядит как твой отец, но пахнет холодом, бросишь под ноги.

– А если это правда отец?

– Тогда он поймёт.

– У вас тут все советы такие, что хочется лечь и не вставать.

– Лечь можно вечером. Сейчас иди.

Барсика оставили в кухне под присмотром Марты. Он был не против. Более того, кажется, уже решил, что Марта - единственный в этом доме человек, достойный административного допуска к его миске. Предатель пушистый. Я поцеловала его в голову, получила лапой по руке и сочла это благословением.

Южный ход начинался в подвале. Разумеется. Мы спустились туда через узкую дверь рядом с кладовой. Громов шёл впереди, хотя Савельев очень громко не одобрял это с верхней ступени. Лука - за ним, с фонарём и набором инструментов. Я - следом, потом Орлов. Ещё двое сотрудников сопровождения остались наверху и у выхода во двор. Подвал пах сыростью, камнем, старым деревом и железом. Не так страшно, как я ожидала. Обычный подвал старого дома, если не считать рун на стенах, тяжёлых металлических дверей и ощущения, что стены помнят больше людей, чем мне хотелось бы.

– Это хранилище?
– спросила я, проходя мимо закрытой двери.

– Одно из, - сказал Лука.

– А крипта?

Громов даже не повернулся.

– Позже.

– То есть она всё-таки есть.

– Технически - нет.

– Ненавижу вас.

– Шестой.

Лука рассмеялся. Негромко, но искренне. От этого подвал стал чуть менее мрачным.

Южный ход оказался за старым стеллажом с банками, пустыми ящиками и какими-то ржавыми инструментами. Лука отодвинул скрытую защёлку, Громов приложил ладонь к камню, и часть стены с глухим скрипом отошла внутрь. За ней был узкий коридор. Низкий, кирпичный, с влажными стенами. Воздух оттуда потянул холодом.

– Ну конечно, - сказала я.
– Подземный ход. Потому что обычная дверь была бы слишком скучно.

– Можно остаться, - сказал Громов.

– Не мечтайте.

– Не мечтаю.

– Врёте.

Он посмотрел на меня в полумраке.

– Плохо?

– Уже лучше.

– Учусь.

Мы вошли в коридор. Дистанция была сложной: слишком узко, чтобы идти рядом, слишком длинно, чтобы не следить за браслетом. Громов шёл первым, но медленно, чтобы я не отставала. Белый свет на моём запястье отражался от влажного кирпича. Фонарь Луки выхватывал из темноты старые металлические кольца в стенах, следы кабеля, затёртые знаки. Под ногами хрустела мелкая крошка. Где-то капала вода.

– Сколько этому ходу?
– спросила я шёпотом, хотя не знаю почему шёпотом. Может, потому что в подземных коридорах нормальные люди автоматически начинают уважать тьму.

– Больше ста лет, - ответил Лука.

– Его строили оборотни?

– Люди. Для оборотней. За деньги оборотней. Потом все сделали вид, что ничего нет.

– Классика инфраструктурных проектов.

Громов остановился. Поднял руку.

Все замерли.

– Что?
– прошептала я.

Он смотрел вперёд.

– Запах.

– Серебро?

– Нет. Память.

Я не сразу поняла.

– Память пахнет?

– Для такого места - да.

Лука стал серьёзным.

– Контурный отпечаток?

– Свежий.

– Как свежий, если встреча была три года назад?

– Значит, его трогали.

Браслет на моей руке вдруг потеплел. Не боль. Не тревога. То же странное ощущение, что ночью перед сном: будто кто-то постучал изнутри. Только теперь стук был глубже. Не в браслете даже. В груди. В голове. Я остановилась.

– Лиза?
– Громов повернулся сразу.

– Елизавета Андреевна, - сказала я автоматически, но голос был слабым.

Перед глазами коридор будто дрогнул. Кирпичные стены стали светлее. Фонарь Луки расплылся. На секунду мне показалось, что впереди горит другой свет - не электрический, а жёлтый, старый, как лампа в подъезде. И я услышала шаги.

Не наши.

Мужские.

Быстрые, неровные.

– Папа, - прошептала я.

Громов сделал шаг ко мне, но я подняла руку.

– Не надо.

– Что ты видишь?

– Коридор. Но другой. Кто-то идёт.

– Кто?

– Не знаю.

Хотя знала.

Я знала этот шаг. Не разумом. Где-то глубже. Так ребёнок узнаёт, как отец поднимается по лестнице домой, ещё до звонка в дверь. Чуть тяжёлый правый шаг, потому что старое колено после травмы болело в холодную погоду. Мама смеялась, что я как собака слышу папу за два этажа. Я забыла это. На годы забыла. А теперь подземный ход достал звук из меня, как пластину из обложки.

Жёлтый свет стал ярче.