Чтение онлайн

Представление вскоре началось.

Я почти не слышал музыки, весь уйдя в наблюдение за паутиной внимания. Ложа молчала, но три нити от неё были живыми. Тяжёлая нить время от времени «пульсировала», когда на сцене происходило что-то особо пафосное: видимо, человек там либо засыпал, либо едва сдерживал зевоту.

Острые нити вели себя активнее: одна реагировала на появление конкретных персон в зале, другая — на мои перемещения. За мной следили. Не просто так, а с конкретной целью.

Вопрос был — с какой? Чтобы убрать? Или чтобы понять, куда я, в свою очередь, смотрю?

В антракте я вышел в коридор. Васильева, словно возникнув из ниоткуда, блокировала мне путь.

— Наслаждаетесь спектаклем? — спросила она, и в её голосе не было и тени прежней деловой интонации. Только лёд.

— Очень познавательно, — искренне ответил я. — Особенно игра теней в ложе. Вы не знаете, кто обеспечивает такое освещение? Талантливо.

Она чуть заметно дрогнула. Моя прозрачная намёточка попала в цель.

— Освещение стандартное, — отрезала она. — А вот наблюдатели иногда страдают от переутомления глаз. И начинают видеть то, чего нет.

— Или не замечать того, что есть, — парировал я, кивнув в сторону её плеча. — На вас прилип лепесток. От местной, наверное, флоры.

Она машинально смахнула несуществующий лепесток, и в её глазах вспыхнуло настоящее, неприкрытое раздражение. В этот миг она была не лейтенантом протокола, а женщиной, которую достал наглый парень. Это было куда человечнее.

— Громов, — тихо сказала она. — Вы либо гениально просты, либо идиотически сложны. И то, и другое опасно.

— Я как раз пытаюсь это выяснить, — улыбнулся я. — С вашей помощью, между прочим. Спасибо за направление к Игнатию Сергеевичу. Он… прояснил перспективы.

— Он никому ничего не проясняет, — резко сказала Васильева. — Он создаёт туман. И смотрит, кто в нём заблудится, а кто найдёт тропу. Вы пока просто активно дрыгаетесь, привлекая внимание.

— Простите, кстати, за то, про… грудь, — сказал я неожиданно даже для себя, сохраняя на лице искреннее смущение. — Это было совершенно не к месту. Просто свет так упал, я машинально отметил… Никакого дурного подтекста, честное слово. Не хотел вас задеть.

Васильева замерла. Её бирюзовая нить, колючая и напряжённая, вдруг дрогнула. По ней пробежала волна — не смягчения, нет, скорее — лёгкого замешательства, смешанного с недоумением.

Цвет слегка потеплел, в нём появились ржавые, земляные отсветы. Это уже не была чистая профессиональная неприязнь. Это стало чем-то личным, но менее острым. Она молча кивнула, сухо бросила «забудьте» и растворилась в толпе, уходящей в зал на второй акт.

Задание «Изменить отношение» появилось перед глазами:

«1/10».

Маленькая, но победа.

Вернувшись в зал, я сразу почувствовал новое мощное излучение. Оно било не сверху, а сбоку, из партера, примерно на одном уровне со мной. Не одна нить, а целый пучок, сплетённый из трёх совершенно разных оттенков. Я прислонился к стене, делая вид, что ищу в программе название следующего номера, и позволил «Нити» считать картину.

Первая нить — светлая, тёплая, почти медовая, с искорками смущённого любопытства. Она тянулась от молодой девушки в элегантном, но не вычурном платье цвета шампанского. Лет восемнадцати.

Светлые волосы, собранные в мягкий хвост, большие глаза, которые теперь, поймав мой взгляд, сразу же опустились в программу. Её внимание было похоже на касание бабочки: робкое, мимолётное, но настойчиво возвращающееся. Алый шнур желания от дамы в синем костюме всё ещё висел на мне, но эта новая медовая нить вызывала совсем иное чувство: не опасное тепло, а что-то беззащитное и трогательное.

Вторая нить была её полной противоположностью.

Колючая, злая, пронизанная стальными зазубринами. Цвета горького шоколада, но не благородного, а горелого, с ядовитыми зелёными прожилками ревности и агрессии.

Источник — парень, сидевший рядом с девушкой. Брат, судя по сходству черт, но иное, острое строение лица и жёсткая линия бровей. Он смотрел на меня не просто с подозрением, а с откровенной, неприкрытой ненавистью.

Его нить не просто тянулась — она впилась, пыталась проткнуть. В его взгляде читалось чёткое недетское послание: «Отойди. Посмотри на неё ещё раз — и я тебя разорву».

Задание щёлкнуло снова, но в обратную сторону: его отношение ко мне явно менялось в худшую сторону, и система, кажется, учитывала и такие перемены.

Но самой интересной была третья нить. Она исходила от мужчины, сидевшего рядом с ними, чуть поодаль. Эльдар Юрьевич Баранов. Я узнал его.

Седеющие виски, спокойное лицо какого-нибудь полковника в отставке. Его нить была тяжёлой и неоднородной. Основной цвет — тусклая, выцветшая охра, цвет усталости и груза ответственности. Но по ней, словно молнии, проносились всполохи других оттенков.

Ярко-алые всплески, когда его взгляд падал на дочь — это была тревога, почти боль. Грязно-серые тяжёлые волны, когда он смотрел на сына — разочарование, сдерживаемая злость.

И, наконец, когда его внимание, скользнув по детям, останавливалось на мне, нить становилась сложной, пёстрой. Тут было и любопытство, и осторожность, и даже едва уловимая тёплая зелёная искра… одобрения?

Нет, не совсем. Скорее — признание в чужой, но родственной по духу тактике. Он видел во мне не угрозу своим детям, а стороннего игрока, который тоже вынужден лавировать в этом зале, полном хищников.

Его отношение не было статичным — оно металась, как маятник, между желанием оградить своё потомство от любого постороннего и пониманием, что я — наименьшее из зол в этом пространстве.

Внезапно нить сына дёрнулась, стала гуще и острее. Парень что-то сказал отцу, резко жестикулируя в мою сторону. Эльдар Юрьевич повернул голову и посмотрел на меня уже прямо, без намёка на скрытность.

Его охра потускнела, в ней возобладал холодный свинцовый оттенок родительского предостережения. Он медленно, очень чётко покачал головой. Один раз. Это был не вызов, а инструкция. Ясная, недвусмысленная: «Держись подальше». Его нить на миг стала монолитной и простой: цвет запрета.

Я тут же отвёл глаза, демонстративно углубившись в программу. Когда через несколько секунд я снова позволил себе беглый взгляд, картина снова изменилась. Девушка украдкой смотрела на отца, её медовая нить была смята виноватой тревогой. Сын, удовлетворённый, откинулся в кресле, его колючая нить слегка утихла, но не исчезла. А нить Эльдара Юрьевича вернулась к своему прежнему пёстрому состоянию, но теперь в нём явно доминировала усталая охра.

Он прочертил границу. Теперь главным было — не переступать её. Но сама эта граница, её наличие, было ценной информацией. Я мысленно поблагодарил «Нить» за новый уровень. Раньше я видел только связи. Теперь я видел их историю, их динамику и ту тонкую, но прочную ткань семейных драм, что скрывалась за вежливыми масками в партере.