Чтение онлайн

Русскаго управляющаго отецъ, вопреки своей обычной осторожности, некстати огорчилъ и оскорбилъ, увлекшись на минуту своимъ старымъ расположеніемъ къ русскимъ чиновникамъ, желаніемъ своимъ видть ихъ всегда толковыми и знающими.

Простившись съ г. Бакевымъ, мы поспшили къ доктору, который ждалъ насъ уже давно и сердился, собираясь на островъ. Г. Бакевъ, недовольный отцомъ, даже не сказалъ ему: «До свиданія, на остров», когда мы прощались.

Онъ едва кивнулъ ему головой, а я, несчастный, усплъ поклониться только спин его.

Досадно и грустно.

Тмъ боле досадно, что наканун пріхалъ въ Янину съ Дуная одинъ еврей и сказалъ, что въ Тульч русское консульство, непремнно и скоро откроется. Какъ бы кстати было, если бы здшніе русскіе чиновники послали бы хорошее рекомендательное письмо тульчинскому консулу для того, чтобъ онъ могъ поддерживать дядю противъ Петраки-бея.

Не досадно ли!

Блестящій серебромъ и золотомъ кавассъ-баши Маноли, бряцая доспхами, выскочилъ къ намъ, когда мы спустились въ нижиія сни консульства. Онъ не могъ покойно слышать въ сняхъ никакого движенія, и ни одинъ кавассъ, ни одинъ слуга не поспвалъ прежде него выбжать изъ кавасской комнаты, чтобы взглянуть, что длается, чтобы вытянуться и сдлать честь паш или иностранному агенту, когда они посщали русскихъ; сказать два-три любезныхъ слова другимъ постителямъ, пониже, подать піастръ нищему по приказанію консула или усмирить какого-нибудь буяна.

Отецъ подалъ ему руку и спросилъ у него тихо:

— Есть ли надежда, чтобы г. Благовъ скоро вернулся? Что слышно объ этомъ? Будь живъ и здоровъ вчно, Маноли! Скажи мн всю правду, что слышно?

— Съ удовольствіемъ, даже съ великимъ удовольствіемъ я скажу вамъ всю правду, г. Йоргаки, — отвчалъ Маноли и улыбаясь поправилъ усы свои. — Я васъ уважаю и люблю. Я скажу вамъ; слушайте, прошу васъ, меня внимательно. У г. Благова есть великія цли. Я его любимецъ, потому что онъ знаетъ твердо, что такое значитъ капитанъ злой Лакки Сулійской 39 . Злая Сулія! Одно слово и одно названіе! Злая. Это что значитъ? Значитъ — злая, не покоряется никогда. У г. Благова есть великія цли, но онъ ихъ никому не открываетъ. Напримръ со мной… «Маноли!» «Что прикажете, эффенди». (Это мы вмст демъ верхомъ въ пол.) «Маноли!» «Эффенди?» «Когда жъ ты, Маноли, будешь въ самомъ дл эпирскимъ архистратигомъ?» Я отвчаю: «Это, эффенди, въ вашей вол. Вы, эффенди, мой сіятельный г. консулъ, можете вс эпиро-ессалійскія обстоятельства поставить вверхъ дномъ». «Ты думаешь?» говоритъ. Я говорю: «Не только думаю, и увренъ въ этомъ». Онъ замолчалъ. Врьте мн, г. Йоргаки, что онъ даже иногда лежитъ по цлымъ часамъ на диван, закрывъ глаза; это все думы и думы. Напримръ теперь, разв безъ цли онъ меня (меня — кавассъ-баши) здсь оставилъ и не взялъ съ собой? Нтъ. Онъ знаетъ, что г. Бакевъ управляетъ первый разъ консульствомъ, что онъ неопытенъ. Поэтому онъ и сказалъ мн: «Маноли, ты останешься здсь и со мной не подешь. Смотри». Я понялъ и смотрю.

— А гд жъ теперь г. Благовъ и скоро ли, слышно, возвратится? — еще разъ спросилъ отецъ ласково и терпливо.

— Это трудно сказать, — отвчалъ архистратигъ. — Быть можетъ онъ скитается по горамъ и страну изучаетъ, духъ, духъ! И быть можетъ веселится уже въ самой столиц на Босфор. Вы не были никогда, киръ Йоргаки, въ Буюкъ-Дере? Я былъ. Что за великолпіе! Какіе цвты! Что за ужасныя деревья! Церковь; архимандритъ; дамы молодыя, офиціальныя дамы! Каики съ золотомъ. Драгоманъ, и не спрашивайте, это левъ. Борода до сихъ поръ… Туркамъ трепетъ… Деревья, ужасъ… Дамы! Церковь!

Едва-едва избавились мы отъ героя Сулійской Лакки; онъ преслдовалъ насъ еще долго по улиц.

Итакъ, что же, наконецъ? Что же мы узнали и чего достигли?

Узнали мы, что г. Благова едва ли скоро дождемся и что въ Тульч скоро будетъ русское консульство… А достичь мы ничего не достигли.

Захочетъ ли Бакевъ посл этого разговора трудиться для отца, поддерживать его здсь, писать для него въ Тульчу? Сомнительно.

Вотъ какъ иногда люди самые осторожные могутъ поступать необдуманно въ ущербъ своимъ интересамъ.

Бдный отецъ мой! Бдный отецъ!

Отецъ разсказалъ доктору о своемъ разговор съ г. Бакевымъ! Онъ полагалъ, что управляющій русскимъ консульствомъ очень недоволенъ имъ и что теперь приличне будетъ ему вовсе не хать на островъ.

Но Коэвино вышелъ изъ себя и воскликнулъ, что отецъ мой судитъ слишкомъ по-гречески.

— Греки, — кричалъ онъ, — до того обезумли отъ политики и тяжбъ, что не умютъ вовсе отдлять дловыхъ отношеній отъ личныхъ. Но Бакевъ, каковъ бы онъ ни былъ, Бакевъ все-таки русскій! Онъ все-таки сынъ великой имперіи, онъ дитя общества, въ которомъ умютъ жить, забывая политическіе оттнки и дла. Это не то, что здшніе ваши маленькіе презрнные народцы!.. Не греки, не сербы и не болгаре, которые лопаются съ досады, что ихъ мало… Это не то, что вы! не то, что вы! Я говорю теб, русскіе не то, что вы! — кричалъ онъ съ пной у рта.

Отецъ уступилъ. Гайдуша взяла корзину съ виномъ, фруктами и сладостями, и мы вс четверо сли въ лодку и похали.

Погода была осенняя, но прекрасная; чуть-чуть прохладная, лучше чмъ бываетъ лтомъ.

На остров мы нашли уже цлую толпу слугъ изъ русскаго консульства, повара, который готовилъ что-то въ монастырской кухн, и партію цыганъ-музыкантовъ. Вскор вслдъ за ними пріхалъ и г. Бакевъ съ Бостанджи-Оглу и тмъ самымъ Исаакидесомъ, который имлъ тяжбу съ племянникомъ Абдурраима-эффенди и не хотлъ доставлять Бакеву врныхъ свдній. Они привезли съ собой тоже вина хорошаго и портера. Недоставало только Чувалиди. Его Коэвино пригласилъ, чтобы доставить удовольствіе отцу. Впрочемъ и самъ докторъ, открыто и везд называя Чувалиди мошенникомъ, чрезвычайно уважалъ его умъ, его начитанность и умнье вести себя въ обществ.

— И еще за то, — говорилъ докторъ, — что онъ одвается чисто и хорошо; приличенъ и похожъ боле на турецкаго чиновника, чмъ на греческаго патріота.

Немного погодя и лодка Чувалиди причалила къ берегу. Докторъ приказалъ музыкантамъ играть. Цыгане запли по-турецки:

Печальныя впечатлнія этого утра понемногу разсивались. Я видлъ, что разговоръ между старшими оживлялся; замтилъ, что г. Бакевъ смялся и говорилъ благосклонно съ моимъ отцомъ; видлъ также, что и самъ отецъ, слушая музыку и турецкія псни, понемногу свтллъ и успокоивался. Любя бднаго отца моего всмъ сердцемъ, я обрадовался; забылъ все худое и предался вполн блаженной беззаботности…

Я выпилъ въ сторон съ кавассами немного вина и началъ пть вмст съ цыганами вс т псни, которыя зналъ; а зналъ я ихъ много еще съ дтства.

Завтракъ на открытомъ воздух былъ очень оживленный. Музыка все время играла.

Отца, какъ старшаго по возрасту, посадили на лучшее мсто. Самъ г. Бакевъ любезно сказалъ ему:

— Мы вс яніоты; а вы гость. Займите мсто предсдателя.

Докторъ снялъ съ головы отца феску и воскликнулъ съ восторгомъ:

— Клянусь честью, я крпко люблю твою почтенную плшь, мой добрый Полихроніадесъ! Люблю твои сдые волосы, спадающіе по бокамъ такъ низко. Взгляните, м-сье Бакевъ, разв онъ не похожъ на великаго французскаго поэта Беранже? Клянусь честью! Взгляните вс… Это самъ Беранже!

Съ этими словами докторъ сорвалъ втвь плюща, который стелился не подалеку по скал, свилъ ее внкомъ и увнчалъ отца, восклицая: «Беранже!»

— Я твоего француза Беранже не знаю и объ немъ не слыхивалъ, любезный мой другъ, — отвчалъ отецъ смясь. — Можетъ быть онъ былъ іезуитъ какой-нибудь…

— О! о! — закричалъ Коэвино, простирая съ хохотомъ руки къ небу. — О! Беранже іезуитъ! Беранже — пвецъ веселой доброты и военной славы… «Vous, que j’appris `a pleurer sur la France!..» А! мой Беранже… мой благородный Беранже! Онъ выше Горація… Онъ полне его; онъ возвышенне!.. Могу такъ сказать… Да!

Господинъ Бакевъ пожалъ плечами и замтилъ на это доктору, что Беранже не стоитъ такъ хвалить въ наше время — онъ восхищался военною славой. «Кто же восхищается нынче военною славой? Нынче нуженъ прогрессъ, промышленность, всеобщее благо»… «Я не уважаю Беранже! Такой онъ французъ!» прибавилъ еще господинъ Бакевъ съ презрніемъ.

Меня ужасно поразила тогда эта рчь господина Бакева; несмотря на всю боязливость мою и невоинственность нашего загорскаго воспитанія, я безъ восторга не могъ читать о молодецкихъ подвигахъ нашихъ клефтовъ и въ первый разъ въ жизни услыхалъ, что военную славу неприлично воспвать въ стихахъ. Удивило меня также презрительное выраженіе Бакева: «такой французъ!» Вдь французы, говорятъ, самый образованный народъ въ мір… Что жъ это значитъ? О, какъ многому, бдный Одиссей, ты долженъ еще учиться!