Чтение онлайн

Хаджи-Хамамджи кончилъ и слъ отдохнуть на минуту; вс молчали въ раздумь.

Несториди, который сначала рчи смялся, сталъ печальне подъ конецъ ея и размышлялъ что-то, облокотившись на руку. Наконецъ онъ началъ такъ:

— Пусть такъ! Я понимаю великую разницу между дерзостью и энергіей Бреше и дерзостью и энергіей того, что вы зовете духомъ Уральскихъ горъ. Я согласенъ, что эта скиская патріархальная грубость иметъ въ себ нчто боле привлекательное, чмъ французская холодная злоба. Эти черты, которыя вы находите у Бунина, мы нердко видимъ здсь и у турокъ, и должны сознаться, что…

Исаакидесъ перебилъ его съ негодованіемъ:

— Господинъ Несториди, что вы богохульствуете… Вы православнаго агента сравниваете съ этою сарацинскою мерзостью!..

Несториди мрачно взглянулъ на него изъ-подъ густыхъ бровей своихъ, попросилъ его подождать и продолжалъ:

— Разница, однако, та, что турки слабы, уступчивы и не бдительны. А Бунины только притворяются скиами, въ самомъ же дл они Меттернихи въ образ скискомъ… Хорошо ли это для пашей греческой будущности? Вотъ о чемъ я думаю и вотъ единственная точка зрнія, съ которой мы, греки, должны смотрть на всхъ и на все во вселенной.

Выслушавъ все это, Дели-Петро снова всталъ, простеръ руку, прося вниманія, и продолжалъ такъ свои разсужденія:

— Я не люблю французовъ. Англичане мн нравятся больше. Я люблю, чтобъ у націи было что-нибудь свое, мстное, ей собственно принадлежащее. Мн нравится, что у англичанъ есть многое, только имъ однимъ свойственное. Какія-то любопытныя и даже безсмысленныя вещи. Чрезвычайно я это люблю! Но я не люблю, что англичанинъ всегда аристократъ… Это глупо. Другое дло — русскій. Сейчась онъ аристократъ самый гордый и грозный… «Пошелъ ты вонъ, такой-сякой!.. кюпекъ-оглу (сынъ собаки!)» — Хаджи-Хамамджи топнулъ ногой и крикнулъ на весь домъ сильнымъ голосомъ. — А потомъ…

Тутъ Хаджи-Хамамджи пріостановился, осмотрлся, какъ бы отыскивая кого-нибудь, увидалъ меня около себя, обнялъ меня одною рукой за плечо, нагнулъ ко мн голову довольно нжно и совсмъ измнившимся голосомъ съ необыкновенною тонкою и врною выразительностью представилъ немного угрюмую ласку русскаго солдата или даже офицера, говоря не совсмъ чистымъ русскимъ языкомъ

— Ну, здравствуй, братъ! Какъ ты, братъ, поживаешь? Пойдемъ водочки выпьемъ.

Это было такъ врно, этотъ внезапный переходъ отъ брани къ доброт до того былъ похожъ на манеру тхъ русскихъ военныхъ, которыхъ я еще такъ недавно въ дтств моемъ видлъ въ Тульч, что я забылъ всю скромность, надлежащую моему возрасту при старшихъ, и воскликнулъ съ восторгомъ:

— Что за правда это! Что за правда! Такіе они! такіе!

Несториди взглянулъ на меня подозрительно и, ни слова не говоря, показалъ мн рукой, какъ будто человкъ погружается куда-то, ныряетъ во что-то.

— Это я, учитель? — спросилъ я. — Куда это? я не понимаю хорошо…

— Tu quoque, Brute! — сказалъ Несториди печально. — Куда? еще ты спрашиваешь? Въ потокъ панславизма…

Я не нашелся отвчать на этотъ укоръ. Дели-Петро, однако, не умолкалъ.

— У русскихъ есть нчто, — продолжалъ онъ, — и властительное и примиряющее!.. Посмотрите у насъ здсь. Грекъ ненавидитъ турка; турокъ ненавидитъ грека и араба; автохтонъ Эллады не хочетъ признавать одинаковыхъ правъ за грекомъ, вн свободной Эллады рожденномъ; болгаринъ тхъ странъ, гд я живу, какъ мн кажется, презираетъ болгарина-шопа; Сербія и Черногорія въ антагонизм; друзы и марониты пылаютъ другъ противъ друга зврскою враждой… А русскому все равно. Ему всякій братъ. «Э! братъ! братъ!» Только не бунтуй противъ государя. Этого русскій требуетъ… Я вижу тутъ нчто глубокое. Я вижу тутъ не притворство, а естественное свойство русскаго духа. Во-первыхъ, я скажу и самъ про себя: я не дипломатъ; я политикъ. Je ne suis pas diplomate, mais je suis grand politique. Mon coeur ast tr`es large! Je n’fi pas un coeur de Metternich, mais ma teste (такъ говорилъ онъ вмсто t^ete) ma teste est de grand politique! Итакъ я вижу здсь нчто глубокое! Я вижу, что русскіе могутъ одинаково дйствовать съ успхомъ и на мусульманъ, и на православныхъ, и на буддистовъ, и на послдователей Конфуція… Тутъ можетъ быть сокрыты гигантскія предначертанія историческихъ судебъ. Былъ графъ Амурскій — будетъ графъ Заамурскій, будетъ графъ Брамапутрскій… Это врно! «Пошелъ ты вонъ, такой-сякой! Сынъ собаки!» А потомъ — «Ну, какъ ты, братъ, поживаешь? Не выпить ли водочки?» А можетъ быть… а можетъ-быть и наоборотъ… т.-е. прежде: «не выпить ли, братъ, намъ водочки?» И потомъ: «пошелъ вонъ!» И это вдь способъ недурной. А?

Тутъ уже вс, и Иссакидесъ, и я, и самъ Несториди засмялись громко.

Несториди тогда еще былъ далеко отъ мысли о союз съ турками, да и теперь, когда онъ склонился, подъ вліяніемъ греко-болгарскаго дла, къ подобному союзу, его мысли были вовсе другія, почти противоположныя мыслямъ Дели-Петро. Не изгонять правительство съ Босфора, не бунтовать противу него, вступая въ союзъ съ недовольною партіей мусульманъ, стало теперь цлью его; напротивъ того, хранить султана на Босфор до той минуты, пока эллины выждутъ себ удобнаго случая самимъ завладть наслдіемъ халифовъ. Такъ думаетъ теперь Несториди и вс передовые люди подобные ему.

Тогда онъ еще не дошелъ до этой мысли; славянское движеніе не казалось еще очень сильнымъ и опаснымъ; и не вс послдствія его можно было предвидть; церковнаго разрыва еще не было у насъ съ болгарами; а турки были въ то время гораздо сурове и смле 84 …

Тогда политическая мысль была трудне и запутанне для такихъ людей, какъ Несториди, и единомышленниковъ его.

Однако онъ возразилъ на краснорчивыя рчи Дели-Петро очень обдуманно, тонко и глубоко, хоть и съ односторонностью.

— Если русскіе, — сказалъ онъ, — имютъ въ себ т два свойства, о которыхъ вы говорите, рдкую личную доброту и государственную строгость… то это-то и есть наше величайшее несчастіе. Они все возьмутъ! Иго ихъ будетъ легче всякаго другого ига, и нашего имени греческаго не останется…

— Греческое имя пропасть не можетъ! — съ жаромъ перебилъ Исаакидесъ. — Греки сохранились подъ нсколькими вками такого ужаснаго и дикаго ига, что имъ больше нечего бояться за свое будущее…

Несториди усмхнулся презрительно и, не возражая ему прямо, продолжалъ свою ясную и твердую рчь, въ которой каждое слово рзало какъ алмазъ:

— Греческое имя погибнетъ безслдно подъ давленіемъ стомилліоннаго славянства. Дружеское давленіе единоврцевъ опасне вражескаго ига мусульманъ. Мусульмане не сливаются съ побжденными; они лишь одну частъ ихъ претворяли прежде въ себя насиліемъ, посредствомъ обращенія христіанскихъ дтей въ янычарство, посредствомъ пропаганды, очень рдко удачной, посредствомъ браковъ съ христіанскими двицами, которыхъ дти тотчасъ же и отдлялись вовсе отъ родной націи, ихъ мать произведшей. Черта разграниченія оставалась глубока и понятна всякому. Но славяне? Но русскіе? Они будутъ ходить въ одну церковь съ нами, они какъ Бунинъ будутъ сами съ лопатой строить наши храмы; они будутъ внчаться съ нашими дочерьми; они добры и ласковы; а начальство ихъ строго и искусно…

— Грекъ хитре русскаго, — сказалъ Исаакидесъ.

— Да! Но Россія несравненно мудре Греціи, братъ ты мой! — возразилъ Несториди. — Мы вс, разъ освободившись отъ турокъ, не хотимъ терпть никакихъ стсненій… И я первый таковъ. Мы вс аристократы, и каждый изъ насъ хочетъ быть первымъ. А въ Россіи люди покорны, и машина государства идетъ твердо и спокойно, раздробляя въ прахъ предъ собою все, что противится ей.

Дели-Петро, который во время этого спора глупаго Исаакидеса съ умнымъ Несториди, сидлъ и наклонялся то туда, то сюда, приставляя руку къ уху своему и стараясь не проронить ни одного слова ихъ, всталъ тогда, взялъ шляпу, трость свою и сказалъ:

— Прежде чмъ пожелать доброй ночи гостепріимному хозяину, я требую еще одного слова… Выслушайте меня. Греки пропасть ни въ какомъ случа не могутъ! Они вступили на историческое поприще еще за тысячу пятьсотъ какихъ-нибудь лтъ до Рождества Христова, и съ тхъ поръ ничто великое не можетъ свершиться безъ нихъ. Итакъ, возвращаясь къ русскимъ и къ ихъ всемірному владычеству, я скажу вотъ что. Кто-то изъ французовъ сказалъ: «Opposez-vous au mouvement, il vous 'ecrase; mettez-vous a sa teste, vous le dominez». Итакъ русскіе — великая завоевательная нація. Она завоевательна даже иногда вопреки себ. Она изъ семи-восьми милліоновъ, съ которыми началъ Петръ Великій, почти не замчая сама того, возросла въ теченіе двухъ вковъ до семидесяти и боле. Пораженная, хотя и со славою, но все-таки пораженная въ Крыму, она пріобртаетъ Кавказъ и Амуръ.