Чтение онлайн

О софт и сеис я говорилъ открыто: тутъ нечего было скрывать.

Г. Благовъ слушалъ меня съ дружескою, ободряющею улыбкой и только два раза прервалъ меня. Разъ онъ сказалъ мн самому: «Ты хорошо говоришь. И ты очень ловокъ, я вижу. Изъ тебя со временемъ выйдетъ, я вижу, прекрасный драгоманъ!» (Тріумфъ, посл котораго вся кровь во мн взыграла, и я заговорилъ еще умне и лучше.)

А другой разъ, когда, желая ясне отличить іерея Арсенія отъ іерея Косты, я движеніемъ руки показалъ на груди своей какъ бы большую бороду, спрашивая: «Вы понимаете, ваше сіятельство?» Г. Благовъ отвчалъ мн: «Подожди минуту, сейчасъ!..» И, обратясь кЪ Бакеву и къ Бостанджи-Оглу, которые оба сидли унылые и сумрачные, онъ сказалъ имъ: «Этимъ жестомъ Одиссей напомнилъ мн мой собственный жестъ. Тамъ, знаете, у границы, гд колоколъ… Сидли мы одни съ этимъ каймакамомъ, который объявилъ мн, что «воздухъ моего благоуханія дошелъ и до него», и говорили откровенно объ этомъ дл… Мн хотлось расположить его къ намъ какимъ-нибудь общаніемъ и вмст съ тмъ связывать себя словомъ не хотлось. Я сказалъ ему: «Эффенди, вамъ самимъ выгодно угодить большинству населенія, и сверхъ того вы понимаете, что мы, русскіе, одной вры съ ними. Намъ это пріятно, и Россія никогда, вы это знаете сами, услугъ не забываетъ». И, говоря это, я вотъ точно такъ, какъ онъ теперь, провелъ рукой около шеи по груди… какъ орденъ виситъ. И каймакамъ такъ хорошо понялъ меня, что покраснлъ и глаза опустилъ отъ смущенія… Ну, продолжай теперь (сказалъ мн, кончивъ свой разсказъ, Благовъ). Ты видишь, я даже теб подражаю… «Тамъ, на границ, гд колоколъ…» У васъ надо этому здсь учиться у грековъ, у болгаръ и армянъ. Вы, я думаю, когда родитесь, то не просто родитесь, какъ въ другихъ мстахъ люди, а какъ-нибудь политически и тонко…»

Такъ шутя хвалилъ меня консулъ. Когда же я разсказалъ о томъ, какъ меня били турки и какъ велики были пятна на боку и спин моей, Благовъ воскликнулъ: «Каково!» И спросилъ у Бакева: «Что же было сдлано?»

Бакевъ отвчалъ: «Ничего. Вы знаете турецкія проволочки. Свидтелей не было».

Консулъ, помолчавъ, сказалъ: «Конечно, если свидтелей не было, то турки пожалуй правы… Я самъ на ихъ мст поступилъ бы такъ. Но… На своемъ мст я теперь сдлаю иначе!»

«`A la Br'echet?» попробовалъ было сказать съ насмшкою Бакевъ, но консулъ отвчалъ ему весело: «Да, `a la Br'echet!»

И обратясь опять ко мн, онъ прибавилъ: «Мы сегодня же отыщемъ твоихъ недруговъ и накажемъ сами ихъ крпко!»

Такъ кончился разговоръ со мной.

Бостанджи-Оглу съ самаго начала обда, какъ я сказалъ, уже сидлъ опустивъ глаза и всячески старался привлечь на свою тоску и отчаяніе вниманіе г. Благова, но это ему долго не удавалось; наконецъ консулъ заговорилъ о Коэвино.

— Мн такъ досадно, — сказалъ онъ, — что я доктора до сихъ поръ не видалъ. Не понимаю, отчего онъ не пришелъ обдать. Мн одну минуту даже послышался его голосъ внизу… Какъ будто его рзали…

Тогда Бостанджи-Оглу, принявъ видъ еще боле обиженный, привсталъ немного со стула, покраснлъ, на глазахъ его показались слезы, и онъ началъ такъ:

— Киріе проксене! Коэвино точно былъ внизу въ канцеляріи… Я говорилъ ему о вашемъ приглашеніи… И онъ безъ всякой причины выругалъ меня подлецомъ, побродягой… Нтъ! Я продолжать не могу… Пусть Одиссей разскажетъ… Онъ былъ свидтелемъ…

— Что такое? что такое? — спросилъ консулъ съ удивленіемъ.

Я разсказалъ ему, какъ Коэвино хвалилъ его и отца его, и бранилъ Бреше и отца Бреше, какъ онъ потомъ долго настаивалъ, чтобы Бостанджи-Оглу согласился съ нимъ, будто бы у него, доктора, очень много сходства въ характер и во всемъ съ г. консуломъ… За это и произошла ссора, потому что Бостанджи-Оглу отвчалъ: «Далеко вамъ до г. Благова!»

Разсказывай, я руководился одною мыслью — сказать правду (я все заботился прежде всего о себ, чтобы всячески угодить г. Благову); но мн было вмст съ тмъ и жалко доктора; я ожидалъ, что г. Благовъ сейчасъ же начнетъ утшать своего огорченнаго писца и пообщаетъ ему принудить доктора извиниться… Такъ, мн казалось, требовали и справедливость, и даже собственное самолюбіе консула; ибо нельзя же человку, хотя бы и доброму и, можетъ быть, умному, но надъ которымъ вс смются, позволить безнаказанно сравнивать себя, стараго безумца и малодушнаго хвастуна, съ кмъ же?.. съ представителемъ Россіи, блестящимъ консуломъ, котораго вс чтутъ и даже боятся!.. Я все еще не могъ ршить, что такое этотъ Коэвино, нарушавшій такъ безсовстно вс наши мстныя, столь опредленныя, столь древнія и столь ясныя правила житейской мудрости, общественныхъ приличій и даже нердко и нравственности (напримръ въ открытой близости къ Гайдуш или въ дл съ женой почтеннаго Арванитаки).

Каково же было мое удивленіе, когда я увидалъ, что г. Благовъ не придалъ всему этому длу ни малйшаго значенія и, смясь отъ всего сердца моему разсказу, воскликнулъ:

— Бдный Коэвино! бдный! Какъ жаль мн, что это случилось…

Я смотрлъ въ недоумніи на всхъ, и вс мои понятія о справедливости и о правахъ консульскаго самолюбія пошатнулись и пришли въ какое-то смятеніе.

— А дальше что? — спросилъ г. Благовъ у Бостанджи.

И Бостанджи-Оглу самъ казался еще больше меня удивленъ… Не думалъ ли и онъ, что консулъ скажетъ: «послать за Коэвино!» Или какъ мн про сеиса и софту: «Мы отыщемъ и накажемъ его!»

— Дальше что? — переспросилъ Бостанджи-Оглу, робко понижая голосъ. — Дальше, онъ ушелъ.

Г. Благовъ молча кушалъ; и мы вс молчали. Бостанджи-Оглу, не дождавшись ничего отъ консула, до того, наконецъ, вышелъ изъ себя, что возобновилъ разговоръ почти съ крикомъ изступленія:

— Господинъ Благовъ, что жъ мн длать? Этотъ человкъ глубоко оскорбилъ меня! Я не лодочникъ, не слуга простой… Я не могу посл этого служить боле при консульств…

— Не служи, — отвчалъ консулъ. И опять спокойно продолжалъ кушать.

Но раздраженіе Бостанджи-Оглу дошло до отчаянія, и онъ опять закричалъ дрожащимъ голосомъ, весь красный и поднимая руки высоко надъ головой:

— Киріе проксене! Я вашу честь защищалъ… Васъ! Ваше достоинство…

Тогда и лицо г. Благова немного побагровло; въ глазахъ его сверкнулъ тотъ стальной блескъ, который мн такъ памятенъ. Онъ отвчалъ писцу своему медленно, но выразительно:

— А кто, скажи мн, просилъ тебя защищать мою честь? Я теб поручалъ разв это? Докторъ, наконецъ, прекрасный человкъ. Вотъ если бы кто-нибудь меня къ теб приравнялъ — это было бы мн грустно. Если ты оскорбился, вызови на дуэль господина Коэвино. А мн какое дло до того, что онъ тебя оскорбилъ? Впрочемъ, формальное прошеніе ты можешь подать, если хочешь. Мы начнемъ дло съ англійскимъ консульствомъ, подъ начальствомъ котораго докторъ состоитъ. Въ этомъ я теб препятствовать, къ несчастію, не имю права.

И потомъ, помолчавъ немного, консулъ прибавилъ еще съ недобрымъ выраженіемъ лица, но весело, какъ бы наслаждаясь терзаніями жертвы своей:

— Вмсто того, чтобы защищать меня тамъ, гд не надо, ты бы лучше, мой любезный другъ, исполнилъ мою старую просьбу, за обдомъ не чавкать. Это непріятно.

«Чавкать? чавкать?», спрашивалъ я себя въ безпокойств. Этого глагола я не зналъ по-русски. Но вслушавшись, что въ эту минуту Бостанджи-Оглу вдругъ пересталъ длать ртомъ «плакъ-плакъ!» при жеваніи, я немного испугался за себя; ибо иногда я длалъ это, по мстному обычаю, существующему у насъ въ самыхъ хорошихъ архонтскихъ домахъ. Такъ вкусне, слышне вкусъ; что длать, надо впередъ остерегаться и мн! Буду знать!

Обдъ нашъ приближался къ концу. Г. Благовъ, который очень повеселлъ посл того, какъ уничтожилъ обоихъ сослуживцевъ своихъ, обратился снова ко мн и сталъ шутить со мной.

— Знаешь, — сказалъ онъ, — мн твоя турецкая одежда очень нравится. Я тебя срисую въ ней непремнно. Я тебя срисую вмст съ Зельхою и Хаджи-Сулейманомъ. Это будетъ семья дервиша, сынъ и дочь… Хочешь?

— Какъ прикажете! — отвчалъ я, опять изумляясь и красня; мн показалось это очень обидно.

Г. Благовъ прибавилъ еще, оглядывая издали мой мхъ:

— Это рысь… Раскрой немного полу. Вотъ такъ. Славная шубка! Да! я забылъ. Ты можешь, если хочешь, перейти въ консульство жить, пока твой отецъ вернется. У тебя прекрасный почеркъ и если у тебя останется время отъ уроковъ, ты можешь помочь намъ переписывать отцовскую статистику. Я теб за это могу по окончаніи нсколько золотыхъ дать изъ казенныхъ суммъ. Впрочемъ, какъ знаешь, это твое дло.

Я выразилъ не только согласіе, но и живйшую радость мою и сказалъ, что, благословясь у отца Арсенія напишу матери и перейду завтра.