Чтение онлайн

— На что жъ мн знать такихъ женщинъ, — отвчалъ ей консулъ (и я замтилъ, что по мр того, какъ Зельха вступала въ разговоръ, лицо его веселло и глаза, помраченные моимъ риторствомъ и моею политикой все боле и боле оживлялись). — Изо всхъ дурныхъ женщинъ я знаю только одну, тебя! — продолжалъ онъ съ лицомъ довольнымъ и, скажу я, чуть не любящимъ, обращаясь къ ней.

Зельха всплеснула руками въ ужас:

— Что ты говоришь, милый паша мой! Что говоришь ты, море консулосъ-бей мой! Я разв женщина? Я двица. Я маленькая еще… А Ница очень дурная женщина! Самая скверная и злая! Отчего она такая дурная, я не знаю… Скажи мн, паша мой, можешь ты сослать ее въ изгнаніе или въ тюрьму ее заключить, если она очень виновата?

— Я все могу! — отвчалъ Благовъ. — Что же сдлала Ница?

— Она вчера поссорилась у калитки съ моею матерью; мать ей ничего не сказала, а она матери моей говоритъ: «Молчи ты, старая! Ты собака плшивая! Какъ на базар ходятъ отъ парши собаки вс плшивыя». Такъ она ее назвала. Ты скажи, паша мой, разв это не грхъ? А я говорю теб, что это очень большой грхъ.

Хотя мн сперва и очень досадно было, что консулъ занялся такъ этою пустою двчонкой, а не мною, но, слушая Зельху, я смялся; консулъ старался быть серьезнымъ и общалъ маленькой турчанк разсмотрть это дло завтра основательно и непремнно жестоко наказать эту Ницу, если только есть свидтели.

— Есть, есть свидтели! — съ восторгомъ воскликнула Зельха.

Посл этого она успокоилась и опять начала качаться на кресл изо всхъ силъ, опять пугаясь и вскрикивая немного, когда она слишкомъ низко падала назадъ. Потомъ вдругъ сказала:

— Паша мой, ты мн дашь еще той помады, которая хорошо пахнетъ?

Благовъ отвчалъ, что дастъ ей этой помады тогда, когда у нея будутъ очень чистыя руки. Зельха посмотрла на свои руки, задумалась и пропла печально и неправильно по-гречески:

— Одиссей, скажи, барашекъ, что значитъ надликосу? Это наша Мариго сосдка поетъ надликосу, всегда надликосу.

Такъ говорила она вмсто а-глитосо 78 .

Я началъ понимать, хотя еще и не ясно, чмъ она Благову нравится.

— Ты будешь у меня завтракать, — сказалъ онъ ей. — Поди къ Кольйо, чтобъ онъ теб вымылъ руки.

Посл этого доложили, что пріхалъ Ибрагимъ-бей (не отъ паши, а самъ отъ своего лица сдлалъ визитъ консулу); еще полчаса бесды съ глазу на глазъ. Я ходилъ сверху внизъ и снизу вверхъ, выжидая все моей очереди, и мн пришлось быть на галлере въ ту минуту, когда г. Благовъ проводилъ Ибрагима.

Красивый, полный, одтый въ щегольское пальто на мху, Ибрагимъ держалъ себя очень хорошо и съ большимъ достоинствомъ; въ этотъ день онъ былъ особенно чмъ-то возбужденъ (быть можетъ любезностью консула) и сопровождалъ рчь свою одушевленными и выразительными движеніями рукъ, на которыхъ сверкали алмазные перстни.

Остановившись передъ лстницей, онъ съ жаромъ сказалъ Благову:

— Санкюлотъ! Я давно говорю, эффенди мой, санкюлотъ!

И онъ употребилъ еще одно слово, неупотребительное вообще у турокъ, которое онъ или самъ позволилъ себ составить, или слышалъ отъ кого-нибудь въ Константинопол. Онъ сказалъ:

— Вотъ это настоящій барбарлыкъ, такъ я скажу, эффендимъ! Вотъ это именно то, о чемъ они сами такъ любятъ твердить «la barbarie!»

Я понялъ, что они говорили о Бреше и французахъ.

Благову эти рчи бея видимо нравились; онъ, по обыкновенію, улыбался очень сдержанно, но веселое сіяніе глазъ обличало его внутреннее удовольствіе.

— Подождите минуту, бей-эффенди мой, — сказалъ онъ Ибрагиму. — Я вамъ разскажу прекрасную остроту вашего Фуадъ-паши. Онъ говорилъ, что не понимаетъ имени «monsieur Lavallette». Что это, грамматическая ошибка? Madame Lavallette — это правильно. А monsieur долженъ называться «Levalet».

Бей вышелъ изъ себя отъ восторга. Онъ громко закричалъ:

— А! прекрасно! о! это любопытно! Levalet! Lavallette. А! Фуадъ-паша! Что за умъ! Что за мозгъ!

Затмъ они простились, и Благовъ спустился для зятя паши на пять-шесть ступенекъ съ лстницы (чего онъ давеча не сдлалъ для трехъ консуловъ). И конечно, эти пять ступенекъ, по которымъ кстати умлъ сойти для турка молодой дипломатъ, столь неуступчивый съ знаменитымъ Бреше, подняли русское консульство въ Порт на пятьдесятъ ступеней выше прежняго.

Стоя у окна во время любезнаго прощанія турка съ Благовымъ, я думалъ о себ: «Вотъ бы минута! Не выйти ли мн теперь, не сказать ли, что меня обидли?» Но воздержался отъ этой дерзкой глупости и остался почти непримченнымъ. Уходя, Ибрагимъ, однако, кивнулъ мн головой. И только!.. О! Агаряне! и зачмъ это русскіе такъ хорошо обходятся съ ними… Зачмъ! Зачмъ это!

Когда ушелъ Ибрагимъ, я думалъ, что дойдетъ, наконецъ, очередь до меня, до моего дла и до обда; но консулъ принималъ сперва митрополичьяго дьякона и бесдовалъ съ нимъ нсколько минутъ наедин, а потомъ пошли наверхъ русскіе подданные. Ихъ было трое; все лавочники и торговцы.

И я ршился снова итти вслдъ за этими подданными наверхъ.

Г. Благовъ опять не садился, а стоялъ у печки.

Впереди всхъ насъ шелъ пожилой плотный лавочникъ, который былъ одтъ по-турецки, и въ феск, но съ голубымъ европейскимъ галстукомъ на ше; онъ снялъ башмаки еще внизу. За нимъ, качая туда и сюда огромнымъ носомъ, плелся высокій старикъ Симо, въ черномъ опрятномъ сюртук съ русскою фуражкой въ рукахъ. Онъ былъ прежде богатъ и красивъ, долго жилъ въ Бессарабіи и славился тогда своими любовными приключеніями, особенно тмъ, что онъ разъ въ Салоникахъ притворился евреемъ, отъ живой жены гречанки, остававшейся въ Эпир, женился на молодой еврейк, взялъ за ней деньги и убжалъ въ Россію. Теперь онъ былъ дряхлъ, разоренъ, нсколько лтъ уже велъ тяжбу съ турецкими подданными о стотысячномъ наслдств, не зналъ пока чмъ прокормить дтей, безпрестанно приходилъ въ консульство, и, медленно качая головой и разинувъ ротъ, какъ потерянный, говорилъ Благову и Бакеву по-русски: «Пожалуйте на харчи. Турки дла не кончаютъ: голодомъ уморили!»

За Симо шелъ г. Понтикопеци, человкъ молодой и не бдный, въ бараньей шапочк, въ ботинкахъ, въ поношенномъ и грязномъ длинномъ европейскомъ пальто, но вовсе безъ галстука, а на шею и еще больше на подбородокъ, чмъ на шею, у него былъ небрежно накинутъ вязаный шарфъ. Онъ былъ не выбритъ, несмотря на праздникъ, и весь посинлъ отъ холода. Манерами онъ старался показаться, что онъ очень образованъ и что сами консулы для него свои люди.

Онъ долго не снималъ своей бараньей шапочки, но увидавъ вдругъ предъ собою въ открытую дверь пріемной стоящаго у печки консула, онъ сорвалъ ее съ головы, вошелъ въ пріемную не прямо, какъ мы вс, а бокомъ, обходя полукругомъ у стны, любезно улыбаясь и отставляя руку съ шапочкой очень далеко въ сторону.

Вс эти подданные поочередно (и европеецъ все въ обходъ) подошли къ консулу и протянули ему пальцы рукъ своихъ, а консулъ едва касался ихъ, какъ будто онъ боялся обжечься или взять какую-нибудь противную муху. (Почти такъ же, какъ длалъ Абдурраимъ-эффенди съ отцомъ моимъ у доктора въ дом.)

На лиц г. Благова не выражалось впрочемъ ничего ни веселаго, ни сердитаго.

— Что вамъ? — спросилъ онъ.

Лавочникъ по-турецки одтый началъ поздравлять его съ пріздомъ, а г. Благовъ: «Врно дло есть?»