Чтение онлайн

Я зналъ, что въ это время дня у отца Арсенія кром хлба и чернаго кофе я ничего не найду и въ кавасской комнат или въ кухн Благова я бы могъ пость хорошо, но предпочелъ уйти домой. Не то, чтобъ я гордился предъ кавассами или поваромъ. Въ Загорахъ я привыкъ обдать за однимъ столомъ съ работникомъ нашимъ, старымъ Константиномъ, и бабушка моя Евгенко Стилова, хоть и богатая женщина въ своемъ сел, была ничмъ почти не выше и не образованне старушки съ турецкою бумагой въ шерстяномъ чулк, которая пришла въ Янину доставать себ паспортъ у русскаго консула… Не гордость предъ слугами консула, а стыдъ предъ ними и предъ собой, что Зельха какая-нибудь приглашена наверхъ, а меня онъ не пригласилъ, вотъ что заставило меня скрыться скорй и предпочесть скудную пищу священника обильному обду въ консульской кухн…

Я шелъ мимо тихо и печально, размышляя объ этомъ, какъ вдругъ услыхалъ, что кто-то бжитъ за мной по улиц и кричитъ: — «Одиссей! Одиссей!» Я оглянулся и увидалъ маленькаго Алеко.

Онъ сказалъ мн такъ: «Куда ты ушелъ? Большой консулъ спрашиваетъ тебя. Обдать иди». Я пошелъ назадъ и, если я отказываюсь описать теб мою радость, такъ это потому, что она была неизобразима.

И теперь еще я объ этомъ обд вспоминаю съ удовольствіемъ. За этимъ обдомъ объяснилось для меня много. Ршилась и судьба моихъ оскорбителей, сеиса и софты!

Обдъ нашъ не былъ веселъ. Для меня (да, для меня только) онъ былъ пріятенъ и остался особенно памятнымъ, потому что г. Благовъ доказалъ мн ясно, какъ ошибался я, обвиняя его въ забвеніи общаній и въ чрезвычайной гордости противу меня, все-таки архонтскаго сына, котораго онъ хотлъ не только принять въ домъ свой, но и веселить въ город; какъ веселитъ и утшаетъ старшій другъ или старшій родственникъ друга и родственника младшаго.

Понявъ при этой второй нашей встрч, что молодой консулъ не всегда бываетъ такимъ добрымъ, любезнымъ и веселымъ, какимъ онъ мн показался въ Загорахъ, когда съ дороги усталый и голодный онъ отдыхалъ, кушалъ и смялся у насъ въ дом — я утратилъ вдругъ всякую надежду расположить его къ себ. Въ Загорахъ я ожидалъ увидать на кон предъ воротами нашими нчто въ род пожилого, бородатаго, недоступнаго паши, и очень удивился и обрадовался, когда предо мной предсталъ человкъ молодой, почти юноша, стройный, прямой и высокій, какъ кипарисъ, съ чертами лица нжными и тонкими, немного блдный… когда увидалъ, что вмсто суровой и старческой бороды у него есть только небольшіе, чуть-чуть кверху приподнятые усики. Очи его, правда, сверкали и тогда: и тогда они были велики и смлы, но они сверкали весельемъ, привтствуя всхъ насъ, а не злымъ лучомъ недоврія или гнва. Дв-три шутки его со мной, два-три ласковыхъ слова, сказанныя быть можетъ потому, что мой отецъ ему былъ тогда очень нуженъ для хорошей статистики, и вотъ я въ моей неопытной глупости ршилъ, что Благовъ мн другъ, или все равно какъ старшій братъ и благодтель, что онъ съ перваго же взгляда сильно полюбилъ меня и сдлаетъ все для моего счастія и для моей будущей карьеры.

«Здсь… въ Янин… увы!» (думалъ я въ этотъ первый шумный день его внезапнаго прізда)… «увы! не то!» Онъ, если хочешь, нравиться мн сталъ съ первыхъ же часовъ своего возвращенія изъ Превезы еще гораздо больше прежняго. Здсь я увидалъ его дйствующимъ. Я понялъ сразу практическую силу его ума, оцнилъ его энергію, восхищался вмст со старымъ Мишо и со всми слугами въ дом и со всмъ городомъ его независимымъ образомъ дйствій относительно западныхъ агентовъ. Да! я готовъ былъ вмст съ другими яніотами гордиться имъ, какъ будто онъ былъ нашъ… нашъ вполн, а не только тмъ однимъ нашъ, что крестится въ церкви какъ мы и беретъ антидоръ, какъ мы, и какъ мы говетъ у нашихъ поповъ.

Все это такъ; но я съ этого же утра и бояться сталъ его гораздо больше, чмъ ожидалъ, и въ очахъ его примтилъ иныя сверканія, не веселыя, не радушныя, какъ въ Загорахъ, а жесткія, острыя, какъ блескъ стального ножа…

Возвращаясь съ маленькимъ Алеко въ консульство, и думалъ: «Однако, онъ бываетъ и грозенъ… Помни это, бдный мой Одиссей! Что ты, несчастный, предъ нимъ, когда онъ ничуть не боится Бреше и о знаменитыхъ министрахъ говоритъ кому вздумается такія вещи: Le valet! Le valette! Берегись теперь и умй понравиться ему. Это, ты видишь, теперь вовсе не такъ легко. Онъ можетъ обласкать тебя, какъ почтеннаго капитана Мишо или эту негодную, хотя и забавную Зельху, но онъ можетъ и выгнать тебя, какъ выгналъ Понтикопеци, даже и гнваться на него не удостоивая, а такъ выгнать, какъ гонитъ сильный втеръ соръ и пыль по дорог!..»

Я впалъ въ другую крайность, размышляя такъ. Опять улыбаясь простеръ ко мн щедрую десницу свою Благовъ и воскликнулъ, увидавъ меня:

— Садись же, садись! шь скоре! Ты, я думаю, очень голоденъ, бдный… Кольйо! Давай ему больше, больше!.. Вообрази себ, я только сейчасъ узналъ, что ты не у насъ тутъ живешь, а у священника, и еще что тебя турки крпко побили… Кольйо! Положи ему ты самъ на тарелку. Онъ можетъ быть думаетъ, что образованность требуетъ брать поменьше!

Потомъ, обращаясь къ г. Бакеву, консулъ сказалъ ему довольно серьезно:

— Напрасно вы не потрудились дочесть моей записки. Я на втеръ словъ не люблю говорить. Я пригласилъ его отца къ себ въ домъ — этого довольно…

Г. Бакевъ ему на это стремительно и кротко:

— Александръ Михайловичъ! Vous comprenez…

А Благовъ:

— Non, je ne comprendrai jamais une impolitesse semblable. А статистику его вы, конечно, также не перевели?..

— Александръ Михайловичъ, voyez-vous, Александръ Михайловичъ!

Но Александръ Михайловичъ былъ неумолимъ:

— Вотъ, если бы вы меньше занимались слезами бдныхъ огородниковъ, пролитыхъ обильно подъ снью двуглаваго орла, такъ и прекрасный трудъ его отца давно бы былъ тамъ, гд онъ долженъ быть…

Г. Бакевъ покраснлъ ужасно и, въ сильной досад, откидываясь на спинку своего кресла, воскликнулъ:

— У всякаго свой слогъ и всякій свободенъ въ выбор выраженій… мн кажется!..

На это г. Благовъ отвтилъ ему одну вещь, которой значенія я до сихъ поръ не могу понять, хотя и очень много видлъ, узналъ и прочелъ съ тхъ поръ.

Онъ сказалъ ему по-русски:

— Курскіе помщики хорошо пишутъ! (Помщики значитъ — благородные, дворяне… Не уроженецъ ли Курской области былъ г. Бакевъ?)

Посл этого консулъ заставилъ меня подробно разсказать о дл Назли и моемъ, несмотря на присутствіе за обдомъ маленькой турчанки, которая, впрочемъ, по-гречески говорила очень дурно, а серьезныхъ разговоровъ и вовсе не могла понять.

Однако осторожность никогда не мшаетъ, и я старался, съ одной стороны, въ разсказ моемъ избгать собственныхъ именъ и званій, а съ другой — уклонялся всячески отъ слишкомъ яснаго изображенія дйствій г. Бакева, боясь и его (безъ того огорченнаго) оскорбить и противу себя возстановить какъ-нибудь. Я не говорилъ: «Назли, митрополитъ, попъ Коста, попъ Арсеній, Сулейманъ-дервишъ»; я говорилъ: «Нашъ большой іерей — про митрополита, а про Косту — тотъ, который все длаетъ, знаете? А про Назли — и прозелитосъ (прозелитка)». Зельха знала только: деспотъ-эффенди; слово іерей для нея было не такъ понятно, какъ попъ, а прозелитка — для нея было то же, что для меня «курскій помщикъ».

Консулъ былъ благосклоненъ и внимателенъ, и я, ободряясь все боле и боле, одушевляя себя воспоминаніями этихъ событій, еще столь недавнихъ и для меня конечно очень важныхъ, чувствовалъ самъ, что говорю хорошо, выразительно и просто, и искусно въ одно и то же время.

Я говорилъ такъ: «Тогда… какъ я вдругъ увидалъ предъ собою на базар этого страшнаго юродиваго съ скирою, дрогнуло у меня сердце!.. Однако, слава Богу, мы дошли куда нужно съ тою женщиной, съ прозелиткой, и пріхалъ главный іерей нашъ, и нашелъ ее у гробницы святого; онъ пожаллъ ее и послалъ меня сюда къ г. Бакеву. Г. Бакевъ дальше самъ изволитъ знать все это лучше меня…»