Чтение онлайн

Россія должна расти даже вопреки себ. Нравится ли намъ, грекамъ, это или нтъ, она возьметъ Константинополь. Большому дому нужна большая дверь! Но эта аристократическая, завоевательная нація не способна къ развитію наукъ и искусствъ… У нея нтъ великихъ философовъ и поэтовъ… и знаменитыхъ во всемъ мір художниковъ и ученыхъ… У нея есть вотъ какіе люди: великіе политики и полководцы… Но гд у нихъ лордъ Виронъ? где у нихъ Платонъ и Сократъ? Гд у нихъ о Невтоносъ, о Локкосъ?.. Вотъ назначеніе грековъ въ сред славянскаго океана: флотъ, торговля, искусство…

— Пусть будетъ и по-вашему, — сказалъ Несториди, провожая его въ прихожую…

— Что за дьяволъ! — вскрикнулъ вдругъ Дели-Петро. — Теперь я вижу, что забылъ фонарь мой… И посадятъ меня турки въ кулукъ 85 безъ него. Что мн длать!

Тогда я сказалъ ему:

— У меня есть фонарь, господинъ мой, не угодно ли, я васъ провожу?

Хаджи-Хамамджи горячо поблагодарилъ меня, и мы вмст хотли уйти. Но Несториди спросилъ у меня:

— А Бреше? Ты былъ въ консульств. Что тамъ длается?

— Да, да, — подтвердилъ Хаджи-Хамамджи и поспшилъ подставить мн ухо.

Я сказалъ, что все прервано съ Бреше, что я самъ переписывалъ даже циркуляръ, наконецъ разсказалъ и о томъ, какъ г. Благовъ не распечаталъ конверта француза.

Вс помолчали и переглянулись.

— Это хорошо! — сказалъ Несториди.

— Радуюсь, душевно радуюсь! — воскликнулъ Исаакидесъ. — Радуюсь за твердость благословенной нашей Россіи! Радуюсь!

А Хаджи-Хамамджи подумалъ, подумалъ и, обращаясь къ обоимъ собесдникамъ, весело сказалъ:

— Что же это? Я хочу видть этого человка… этого Благова… Посмотрть, Бунинъ онъ или не Бунинъ… Велико-Росскій или Малый-Росскій? А? Вотъ мн что любопытно! Вы сведете меня къ нему завтра?

Несториди отвчалъ, указывая на Исаакидеса:

— Вотъ человкъ русской партіи. Онъ сведетъ. Да и одни итти можете.

Посл этого мы простились и ушли вмст съ Хаджи-Хамамджи. Дорогой онъ разспрашивалъ меня очень любезно объ отц моемъ и о матери, и о гимназіи, и сказалъ мн, что онъ въ Эпир въ первый разъ и что Эпиръ ему больше нравится, чмъ ракія и Македонія.

— Да, — отвчалъ я ему, — особенно у насъ въ Загорахъ вс люди очень умны.

— Загоры ваши — слава нашего греческаго племени. Сулія — слава воинская; Загоры — слава умственная и торговая, — сказалъ онъ.

У дверей церкви св. Марины мы простились; я просилъ его взять до завтра мой фонарь и принести его въ русское консульство, «въ которое я на-дняхъ совсмъ перейду по величайшему желанію самого консула», — прибавилъ я.

— А, — сказалъ Дели-Петро, принимая отъ меня фонарь и смясь, — такъ вотъ почему учитель сказалъ, что вы погрузились совсмъ въ потокъ панславизма. Не бойтесь. Это ничего. Вы воспользуйтесь всмъ, что нужно вамъ отъ русскихъ, и вынырните опять эллиномъ… Каподистрія разв не остался лучшимъ изъ грековъ? А? Не бойтесь… Грекъ и растяжимъ, и крпокъ какъ сталь!.. Понимаете?.. Покойной ночи вамъ, мой добрый!

И, пожавъ мн руку, любезный купецъ ушелъ съ моимъ фонаремъ.

Было уже около одиннадцати часовъ ночи, ибо разговоръ у Несториди продолжался долго. Наконецъ я ршился ударить въ дверь раза два не громко… И, къ стыду и удивленію моему, самъ священникъ, пройдя черезъ весь дворъ по снгу, отворилъ мн дверь.

Я попросилъ у него прощенія, объясняя, что меня задержалъ Несториди, и онъ не сказалъ мн ничего на это, только спросилъ:

— А Бреше?

Мы пришли наверхъ; у него горли еще свчи, и на турецкомъ столик, поставленномъ на диван, лежала развернутая книга Ветхаго Завта. Онъ опять трудился надъ своимъ албанскимъ переводомъ. Свъ, онъ съ живостью переспросилъ меня еще разъ:

— А Бреше?

Я разсказалъ и ему о дл Бреше, все, что видлъ и зналъ. Мн ужасно хотлось спать, но вмст съ тмъ мн хотлось и другого: я желалъ скоре узнать отъ него, какъ онъ смотритъ на мое переселеніе въ русское консульство.

Пересиливая дремоту мою, я стоялъ предъ старцемъ нсколько времени молча. Онъ сказалъ мн самъ:

— Время теб отдохнуть теперь. Иди.

Тогда я ршился открыться и пришелъ въ волненіе, отъ котораго вдругъ исчезъ весь мой сонъ. Я началъ такъ:

— Отче! Господинъ Благовъ очень желаетъ, чтобъ я перешелъ въ консульство. У нихъ есть большая письменная работа, и онъ предлагаетъ мн деньги, чтобъ я помогалъ, потому что она спшная. Онъ очень желаетъ.

Отецъ Арсеній, всматриваясь въ меня, отвчалъ:

— Правду ли ты говоришь?

Я отвчалъ, что правду, но конечно чувствовалъ, что не совсмъ, потому что Благовъ не сказалъ мн: «я очень желаю», не просилъ меня, а сказалъ только: «Переходи, если хочешь, впрочемъ, какъ знаешь».

Лгать мн больше не хотлось отцу Арсенію, и потому я о желаніяхъ Благова умолчалъ, а повторилъ изъ его словъ только то, что было и правда, и выгодно моему малодушію.

— Врьте мн, что работа у нихъ очень спшная и что онъ мн деньги дастъ за нее.

— А училище? — спросилъ отецъ Арсеній.

— Я только буду помогать въ часы свободные отъ уроковъ; за деньги. Нсколько лиръ золотыхъ.

Отецъ Арсеній отвтилъ мн, что я все-таки уже не дитя. Приказалъ написать матери и потомъ длать, какъ хочу и какъ знаю.

Посл этого, давая цловать на прощанье мн правую руку свою, почтенный человкъ этотъ прибавилъ:

— Не знаю я, сьне мой, правильно ли ты идешь по этому пути. Какъ будто бы, мн кажется, отецъ твой не слишкомъ желалъ этого! Однако, какъ знаешь. И такъ какъ мсяцъ этотъ еще не кончился, то я теб возвращу половину платы, которую мн внесла за него впередъ твоя мать. Покойной ночи теб, дитя мое!

Я удалился, вздыхая и жаля отца Арсенія, въ мою холодную и маленькую комнатку, въ которой, копечно, не было печи, а только одинъ давно потухшій мангалъ. Мн стало очень скучно ложиться на жесткомъ диванчик въ такой морозъ безъ огня. Я вспомнилъ о чугунныхъ печахъ и огромныхъ мангалахъ Благова; о томъ, что тамъ меня будутъ грть и питать уже не такъ, какъ здеь, и не только безплатно, но будутъ еще и золотыя деньги платить мн самому за пустую работу переписки. И жалость, которую я на мигъ почувствовалъ къ отцу Арсенію, начала исчезать, какъ искра въ полномъ сосуд воды. Да! Душа моя была въ этотъ вечеръ полна, какъ сосудъ, налитый драгоцнною и опьяняющею влагой, которая поднималась и лилась черезъ край…

Я завернулся въ два ваточныя одяла и въ шубу мою и легъ лицомъ на подушку, холодную какъ ледъ… И думалъ…

Волна за волною несла меня къ русскому порогу, къ порогу, который для меня тогда казался такъ недосягаемъ, такъ прекрасенъ, такъ высокъ…

Волна за волною… все выше, все выше… все выше! Волна эта была чистаго и голубого цвтта, какъ само небо, но она была очень холодна… Я вздрагивалъ на мигъ отъ холода и страха, когда волна эта, упускаясь, падала немного внизъ подо мною… я вздрагивалъ и видлъ снова мракъ и пустоту вокругъ себя на мгновенье. Но вода опять синла и уже безъ колебаній, безъ волненія и безъ сотрясеній этихъ скучныхъ, поднималась ровно, ровно, наверхъ надъ зеленымъ дворомъ богатаго дома съ рзнымъ потолкомъ и протекала безъ шума и препятствій въ открытыя окна русской галлереи… Галлерея была полна народа…