Чтение онлайн

Прощайте.

210

Канны, 4 февраля 1860.

Вы вогнали меня в полнейшее смущение, напомнив о дне Святой Евлалии 4,— я о нем и думать забыл. В самом деле, это не то 11-го, не то 12-го. Я с величайшей признательностью принимаю Ваше любезное предложение, но я не большой знаток византийских поделок и боюсь, как бы такая вещицД не оказалась для моей кузины слишком броской. Надобно помнить, что она совсем не выходит и одевается согласно своему почтеннейшему возрасту. Быть может, Вы имеете в виду серебряные с чернью серьги или булавки, какие делают на Кавказе, как, впрочем, и в других местах. В конце концов, я даю Вам полнейшую свободу, но при соблюдении следующих условий: 1) вещица должна быть не слишком броской, не слишком новомодной и не слишком легковесной; 2) она должна стоить не многим более ста франков, но выглядеть дороже; 3) и наконец, это не должно Вам причинить слишком больших хлопот. Я уверен, что поручение мое Вы исполните с присущей Вам тщательностью и скромностью, и заранее от души благодарю Вас. Я теперь только вдруг понял одну вещь — я ведь никогда не поздравлял Вас с днем ангела. Когда это? И главное, какое Вы носите полное имя? Мне кажется, оно должно быть либо лютеранским, либо и вовсе еретическим. Но кто святая Ваша покровительница, евангелистка или баптистка? И когда ее праздник? Вы догадываетесь, что я хочу Вам сделать сюрприз, а это, разумеется, дело нелегкое.

Я лежу сейчас у себя на диване, совсем больной. Стоит мне сесть, как бок начинает жечь так, словно к нему приложили горячий утюг. Доктор Мор 2 советует мне натираться болеутоляющей мазью, однако ж и она нисколько не помогает.

Я жду двух друзей3 своих, которые должны приехать сюда на недельку, и умираю со страху, как бы не испортилась погода. Сейчас солнышко светит восхитительно, но нынче — исключительный год, и полагаться нельзя ни на что. Вчера поднялся такой ледяной ветер, что, казалось, он дует прямиком из Сибири. Я, равно как и Вы, нахожу, что положение в политике сложилось презанятное. Ярость некоторых людей наполняет радостью мою душу. Прощайте; в будущем месяце я снова Вас увижу. А покуда я — в меланхолии, болезни и скуке. Я теряю зрение и не могу больше рисовать, даже когда здоровье мне позволяет. Как, однако ж, грустно стареть!

Прощайте.

211

Канны, 21 февраля 1860.

Ко мне приехали погостить двое друзей *, и обязанности чичероне, связанные с долгими прогулками, отняли у меня все время и не позволили ответить Вам немедля. Впрочем, письмо от моей кузины 2 касательно византийских аграфов я получил лишь третьего дня. Передаю дословно ее оценку. Она находит, что аграфы прелестны, слишком прелестны для нее, я уж совсем ей не по возрасту. Однако ж, сочтя приговор чересчур суровым, она добавляет, что на днях заказывает платье специально под наши аграфы. Если Вы не удовлетворены вашим успехом, это лишь означает, что у Вас трудный характер.

Я по-прежнему более или менее в том же состоянии, иными словами, чувствую себя довольно паршиво. С одной стороны — насморк, с другой — ревматические боли в сердце, чрезвычайно странные и неудобные, ибо ходить они мне не мешают и беспокоят лишь, когда я сижу. Вот во что обходятся занятия рисунком на берегу моря после захода солнца. Погода у нас оставляет желать лучшего. Солнца хватает вполне, но воздух холодный, а по утрам и вечерам иной раз задувает вдруг с Альп пренеприятнейший ветер. Никогда еще я не видел на них столько снега — от основания до вершины. Нынче утром снег ?ыпал на горе Эсте-рель и даже несколько снежинок упало на площадь перед моими окнами. Это — вещь, неслыханная в Каннах; даже старики ничего подобного припомнить не могут. Единственным для меня утешением служит то, что Вам там, на Севере, много хуже. Газеты, где сообщается, что температура 10° ниже нуля, что в Лионе и {$аленсии выпал снег высотою в три фута и пр. и пр., повергают меня в дрожь. Меж тем мне предстоит покинуть сей оазис и отправляться коченеть в Париж. В путь я думаю пуститься на той неделе, но коль скоро по дороге мне придется еще останавливаться и осматривать памятники, я не успею возвратиться к заседанию, где будет присутствовать император, и которое из-за моего отсутствия, несомненно, много потеряет. Приеду я, по всей вероятности, 3 или 4 марта и надеюсь Вас застать в добром здравии. Не извольте сомневаться — свидание с Вами доставит мне подлинную радость. Пишите* в Марсель, до востребованья. Возможно, на день-два я съезжу в Ниццу, дабы составить собственное мнение о присоединении 86, а потом вернусь сюда укладывать чемоданы. Вы не прислали мне счета, боюсь, он окажется весьма внушительным, но каков бы ни был в аграфах металл, выглядят они дорого. Я, однако ж, надеюсь привезти кое-что, что позволит мне* все оплатить87, не распродавая книги. К слову сказать, нет ли у Вас моего «Путешествия в Азию» г. де Гобино87? Мы тут перевернули весь дом, но так этой книги и не нашли. Если она у Вас, сохраните ее. Третьего дня я водил моих друзей к Гарданнскому мосту — это естественный моет* между скалами на самом конце мыса Эстерель. Через небольшое отверстие Вы попадаете в грот и, выбравшись оттуда через другое отверстие, оказываетесь в открытом море. В тот день в море словно бес вселился, и грот напоминал бурлящий котел. Матросы побоялись рисковать, и нам осталось лишь походить у обрыва. Картина была восхитительнейшая и по колориту, и по экспрессии. Прощайте; берегите себя и не слишком часто выходите вечерами.

212

Парижг

воскресенье вечером, 11 марта 1860.

Ваш парижский воздух слишком тяжел для меня, да к тому же я постоянно мучаюсь мигренью. Я никого еще не видел и по вечерам не решаюсь выходить. Мне кажется, что наносить визиты в десять часов вечера — вещь, решительно из ряда вон выходящая.

Мне по-прежнему неизвестна судьба книги друга моего г. де Гоби-но а– она так и осталась на Вашей совести. Посоветуйте, что почитать. Мне это очень теперь нужно. В Каннах я прочел один из романов Буль-вера 2: «What will he do with it?» ** Сочинение это мне показалось до» крайности стариковским. Попадаются там, однако ж, кое-какие приятные сценки и весьма верные мысли о морали. Что же до героя и героини, они превосходят все, дозволенное в жанре буффонады. Куда более меня позабавило творение г. де Бюнсена 86 о возникновении христианства, а говоря точнее, обо всем понемногу. Но называется это «Christianity and Mankind2* и содержит в себе семь томов, от семисот до восьмисот страниц каждый. Г. де Бюнсен мнит себя ревностнейшим христианином и пинком ноги разделывается и с Ветхим и с Новым заветом.

Мне «казали, будто на одном из последних маскарадов появилась дама, имевшая смелость надеть костюм 1806 года, без кринолина, и будто бы впечатление это произвело громаднейшее.

213

Париж 4 апреля 1860.

Вчера мы ощутили первые признаки возвращения весны. Это тотчас придало мне силы, и я почувствовал себя так, будто снова родился. Мне даже показалось, что я вдыхаю воздух Канн. А нынче уже опять серо и темно. Мне так нужно было бы Ваше присутствие, дабы терпеливо сносить тяготы жизни. Она же, по-моему, что ни день, становится все тоскливее. И мир сделался слишком уж глуп. Всеобщее невежество, отличающее наш просвещенный век, как он сам себя величает, поистине поражает. Не осталось никого, кто хоть чуточку знал бы историю.

Надобно бы Вам прочесть речь Дюпена2; она сильно меня позабавила .........................

Так я и не мог отыскать Гобино и понимаю почему — как и Вы. Третьего дня у Потье3 я сам себе сделал подарок. Купил несколько превосходнейших старых книг и кое-что из современных, восхитительно изданных. Читали ли Вы «Голландские мемуары» 4, приписываемые госпоже де Лафайет? Они весьма занимательны. Когда Вы вернетесь, я дам их Вам под залог. Переплетена эта вещь у Бозонне5. Я заказал себе черное венецианское домино с кружевной baretta * или чем-то в этом роде, по рисунку, привезенному мною из Венеции,— я вам его показывал. С самого возвращения моего я проявляю в это злополучное время года необыкновенный интерес к погоде...............

214

Суббота, 14 апреля 1860.

Начиная с Пасхи я веду жизнь весьма рассеянную — два раза выезжал на балы и что ни день ужинаю в городе. Бал 4, на который я собирался надеть пресловутое домино с венецианской baretta, перенесли на 24-е, потому что в Испании нынче проходит суд над сообщниками Ортеги2, а двое из них принадлежат к семье императрицы. Если их расстреляют,— что вполне отвечает обычаям этой страны,— думаю, бал отменят «овеем, и я останусь с носом в своем чудесном домино. Я множество раз встречался с Ортегой, который, замечу в скобках, очаровательный малый, баловень мадридских прелестниц. Однако ж у меня есть большое опасение, что ему не выпутаться. Но когда речь идет о красивых юношах, лекарство, говорят, находится всегда...............

аппликацией (ит.).

215

Вторник вечером, 1 мая 1860~

Бал в особняке Альбы1 был поистине великолепен. Превосходные* костюмы, множество хорошеньких женщин, выказавших достойную нашего века дерзость. 1. Оголены дамы были сверх всякой меры — и сверху, и снизу. Благодаря этому я увидел немало прелестных ножек и еще больше подвязок, мелькавших в вихре вальса. 2. Пора кринолина переживает упадок. Поверьте, через два года платья станут короткими, и те, у кого хватает природных достоинств, тотчас выделятся среди тех, у кого эти достойнетва искусственны. Среди англичанок попадались персонажи немыслимые. Дочь лорда <Каули) 2, очаровательная девушка, оделась нимфою, дриадою или чем-то еще мифологическим; ее костюм оставлял бы обнаженною всю грудь, когда бы не спасавший положение кусочек материи. Это произвело на меня впечатление почти столь же сильное, как и декольте ее мамаши, вырезанное так, что достаточно было взглянуть на нее, чтобы увидеть все до пупка. В балете «Стихии» выступило» 16 женщин, все довольно миловидные, в коротких юбочках и неимоверном количестве бриллиантов. Наяды напудрены были серебряною пудрой, которая, падая им на плечи, создавала иллюзию капелек воды. А саламандры были напудрены пудрою золотой. Была там поразительная красавица — мадемуазель Эрразю. Принцесса Матильда 3 оделась нубийкою, выкрасив кожу темнобурою краской; пожалуй, туалет ее слишком уж точно воспроизводил национальный костюм. В разгар бала некто в домино поцеловал мадам де С<ерлей>, которая истошно завопила. Столовая с галереей вокруг; слуги в костюмах пажей XVI века, электрическое освещение — все это создавало картину Валтасарова пира, изображенного Мартином4. Напрасно император менял домино — его узнавали тотчас. Императрица была в белом бурнусе и черной полумаске, которые тоже ничуть ее не изменяли. Вообще домино было много, и почти все выглядели по-дурацки. Герцог де <Дино> 5 изображал собою дерево, и надо сказать, весьма похоже. Но мне думается, что после истории с его женою не стоило ему так привлекать к себе внимание. Если Вы об этой истории не слыхали, вот она в двух словах: жена герцога6, одна из девиц <Сент~ Альдегонд) (ее мать, замечу в скобках, должна была, как мне говорили, стать моею крестной), отправилась к Бапету7 и взяла у него убор стоимостью в шестьдесят тысяч франков, сказавши, что если он ей не подойдет, она пришлет его на другой день. Однако ж она ничего не прислала — ни денег, ни убора. А когда Бапст попросил свои бриллианты назад, ему ответили, что они отбыли в Португалию; в конце концов их нашли в Мон-де-Пьете8, откуда герцогиня де <Дино> выкупила их за 15 тысяч франков. Случай этот делает честь и женщинам, и эпохе! А вот Вам другой скандал. На бале у г. д’Алигра одну даму схватил за руку и сжал black and blue * ее муж, не столь ветвистый, как г. де

<Дино), но гораздо свирепее его. Дама закричала и упала в обморок — обыкновенное явление! Но ревнивца не выбросили в окно, хотя это было бы единственным разумным поступком.

Прощайте.

216

Суббота, 12 мая 1860.

Поздравляю Вас с хорошей погодою и солнышком. Здесь льет дождь не переставая. А когда дождя нет, стоит влажная жара. Воздух напоен грозою, и людям нервным, вроде меня, так же покойно, как скрипичным струнам, попавшим в огонь. В довершение всех бед я вынужден оставаться тут до окончания сезона, которому пока еще и конца не видно. Вот Вы и получили подробнейшие сведения о моих планах; хотел бы я знать, так же ли хороши и Ваши, но покуда не имею о них ни малейшего понятия. На этих днях случилась тут презабавная историйка: г. Буатель1, префект полиции, человек, который должен быть информирован лучше всех в Париже, узнал от верных агентов, что Государственный министр г. Фульд2 отправился ночевать в дом, который он недавно для себя построил в предместье Сент-Оноре. На другой день рано утром префект заехал туда и, с чувством пожав министру руку, выразил ему свое сочувствие по поводу того, что произошло. Г. Фульд подумал было, что речь идет о проказах его сына, находящегося в Англии. Недоразумение длилось еще некоторое время, пока префект не спросил у г. Фульда имени его преемника. Г. Фульд ответил на это, что он приехал отпраздновать новоселье в свой новый дом и, решив не тратить времени на дорогу в министерство, остался здесь ночевать. Здешние карлиеты в отчаянии от несостоятельности Монтемолина3. Вполне возможно, что он дожидался расстрела Ортеги, чтобы объявить об отречении, ибо находился во власти столь исключительного явления, как страх. А ведь благороднее было бы поспешить, и никого бы тогда не расстреляли. Остался еще один брат в Лондоне; он пока не отрекается и к тому же у него есть дети; вовут его <Хуан-Карлос), а женат он на дочери герцога <Моденского). Он обманом выманил у жены бриллианты и с помощью этой добычи содержит горничную оной. Что и говорить, во вкусе ему не откажешь. Сдается мне, что Ламорисьеру4 порядком надоело уже одолевать препоны, встречающиеся ему в папских владениях. Кардинал Антонелли 5 не так давно в беседе с одним иноземным посланником говорил, что никогда не встречал человека, достойнее Ламорисьера: «Я описал ему обстоятельства, и он тотчас нашел пять или шесть решений проблемы; к тому же он так блестяще говорит, что за какой-нибудь час изложил мне четыре совершенно различных мнения по одному и тому же вопросу, притом все они были аргументированы столь убедительно, что я прямо-таки растерялся перед многообразием выбора». У нас тут все крайне озабочены экспедицией Гарибальдив и опасаются, как бы в результате не осложнилась обстановка вообще. Я думаю, что г. де Кавур7 не слишком бы рассердился, когда бы Гарибальди сломал себе в Сицилии хребет; но вот если ему повезет, он станет в десять раз опасней. Вы, верно, удивлены будете, узнав, что я работаю — пишу, как в лучшие времена. При встрече* расскажу, какое странное обстоятельство заставило меня стряхнуть застарелую лень. Описывать это было бы слишком долго, но на сей раз– речь идет о непривычных для Вас произведениях. Прочтите книгу Гранье* де Кассаньяка о жирондистах8. Есть в ней куски прелюбопытнейшие; встречаются страшные описания резни и прочих революционных глупостей, к тому же она написана со страстью и подлинным вдохновением.

Три дня тому был у меня с визитом г. Фейдо9, который оказался весьма красивым юношей, но слишком уж наивным в своем тщеславии. Он направляется в Испанию, дабы восполнить то, что упустили Сервантес и Лесаж! У него готовы замыслы множества романов — никак не менее тридцати, действие которых он собирается развернуть в тридцати различных странах, а посему он путешествует.

Прощайте; я неотступно думаю о вас, несмотря на все Ваши недостатки ................... ......

217