Чтение онлайн

Он хмыкнул.

– Саш, я Ане ничего не носил, ты чего?

Я перестал жевать.

– Что?

– Я с ней ни разу вне «Мишки» не встречался, – повторил Гриша. – Я ж понимаю, что ее отец не в курсе, кто ты. И что будет, если он узнает, что я, из банды, к его дочери хожу? Он же меня с лестницы спустит. И тебе потом по шее надает, когда узнает. Так что нет, я ведь не тупой.

Я смотрел на него и не верил. Не мог поверить.

– Как не встречался? – переспросил, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то холодное. – А кто тогда носил ей мясо? Она говорила, что какой-то мужчина приходил. Я думал, это ты.

Он покачал головой, лицо стало серьезным. Понял, что шутки кончились.

– Саш, я тебе клянусь. Ни разу. Я знаю, где она живет, но никогда туда не совался. Ты просил помочь – я помогал, но отсюда. Деньги передавал, мясо. Да. Но в «Мишке». Она сюда приходила раз в несколько дней. – Гриша осекся, увидев мое лицо. – Ты чего? Саш?

Я не ответил.

Мысли заметались, обгоняя друг друга. Кто-то приходил к Ане. А она ничего мне не сказала. Кто?

Варианты проносились в голове, один абсурднее другого. Любовник? Нет, бред. Аня не такая. Кто-то из банды? Но Гриша отвечает за связь с ней, он бы знал. Кто-то чужой? Тогда зачем? Что ему нужно?

Я вспомнил ее вопрос про деревню. Про то, откуда я родом. Она спросила в лоб, хотя раньше никогда этим не интересовалась. Я ответил. Сказал про соседнюю, не свою. Но если тот мужчина спрашивал…

Холодок пробежал по спине.

– Саш? – Пудов смотрел встревоженно. – Ты бледный. Ложись, тебе нельзя…

– Гриша, – перебил я, ровным голосом, хотя внутри все дрожало, – оставь меня. Потом поговорим.

Он хотел возразить, но встретился взглядом со мной и осекся. Кивнул, поднялся, вышел, прикрыв дверь.

Я остался один. Смотрел в потолок, пытался успокоить дыхание. Раны ныли, голова кружилась, но это было неважно. Важно было понять.

Кто этот мужик? Что ему надо? Почему Аня молчала? Ответа не было. Только глухая, тяжелая тревога, которая росла с каждой минутой.

Сначала я хотел подождать. День, два, пока окрепну. Но с каждой минутой лежать становилось невыносимее. Мысли грызли изнутри, подозрения множились, и я понимал, что не усну, не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Надо идти. Сейчас же.

С горем пополам дождался ночи. Когда на улице стихли последние голоса и город погрузился в тишину, я сел на кровати. Голова закружилась, пришлось упереться руками в матрас, чтобы не упасть. Раны, пусть и успевшие подзажить, отозвались болью, но я стиснул зубы и поднялся. Ноги дрожали, но держали.

Одежда висела на стуле. Я натянул штаны, рубаху, накинул куртку. Бинты под тканью давили, мешали двигаться, но это было терпимо.

Подошел к окну. Второй этаж. Внизу – пустой двор, залитый лунным светом. Никого. Я открыл створку, перекинул ногу через подоконник. Руки дрожали от слабости, но я заставил их работать. Спустился медленно, чувствуя, как ослабляются бинты и открываются раны.

Ноги коснулись земли. Я постоял секунду, переводя дух, и двинул к забору.

Улицы были пусты. Ночь, поздняя, темная. Фонари горели через один, и я шел тенями, стараясь не попадать в полосы света. Каждый шаг отдавался болью в груди, в боку, в плечах, но я шел.

Лавка Тимофея показалась через четверть часа. Окна первого этажа светились тусклым желтым светом. Тимофей работал. Как всегда, когда не спалось.

Значит, Аня наверху. Одна. Идеально.

Я обошел дом, нашел водосточную трубу, ведущую к окну второго этажа. Подтянулся, полез. Руки срывались, но я лез, несмотря ни на какую боль. Добрался до подоконника. Постучал костяшками по стеклу – тихо, чтобы не услышал Тимофей.

Внутри зажегся свет. Шторы дернулись, и в окне показалось лицо Ани. Испуганное, бледное, с темными кругами под глазами. Щеколда лязгнула. Окно открылось.

– Саша? – прошептала она. Голос дрожал, срывался. – Ты… ты как? Ты ранен! Зачем? Зачем ты пришел?

Я перекинул ногу через подоконник, влез в комнату. Аня попятилась, прижимая руки к груди. Она была осунувшейся, какой-то дерганой, с красными глазами, будто не спала несколько ночей. Волосы растрепаны, рубашка сбилась на плече.

Закрыл окно, повернулся к ней.

– Аня, – сказал тихо, но жестко, – что ты сделала?

Она вздрогнула, будто я ударил ее. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, но она молчала, только смотрела на меня с ужасом и… виной. Чистой, неприкрытой виной. Руки ее тряслись, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто она пыталась за что-то удержаться.

– Саша… – выдохнула она. – Я… я не…

– Что ты сделала?

Она всхлипнула. Потом еще раз. И вдруг ее лицо исказилось – не болью, нет. Обидой. Злостью.

– А ты почему мне не сказал?! – выкрикнула она шепотом, но с такой силой, что я отшатнулся. – Почему не предупредил, что эти позы настолько запретны и недопустимы для практики? Сказать: «Только никому об этом не рассказывай», – явно было мало, Саша! Что я теперь… что я…

Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Я стоял, чувствуя, как внутри все обрывается. Кровь стучала в висках, раны на груди запульсировали в такт сердцу.

– Аня, расскажи мне. Все. С самого начала. Кто это был? Что он говорил?

Она всхлипывала, размазывая слезы по лицу. Говорить было трудно, слова вырывались сбивчиво, с паузами. Я ждал, стараясь не давить, хотя внутри все кипело.

– Он… он пришел, когда ты был в отъезде. – Она судорожно вздохнула, вытерла щеку тыльной стороной ладони. – Сказал, что его зовут Дмитрий Топтыгин. Особый следователь рода. – Снова всхлип. – Спрашивал про тебя. Кто ты, откуда, чем занимаешься. Говорил, что знает – ты не сын трактирщика, а из банды. Но что между Топтыгиными и Червонной Рукой перемирие и нам ничего не грозит, если я отвечу на пару вопросов.

Я слушал, сжимая кулаки. Бинты на руках натянулись, в ранах запульсировало. Под тканью стало мокро – кровь проступила.

– Я сначала отвечала на вопросы типа куда мы ходим, как часто ты куда-то ездишь и все такое. – Аня говорила тихо, быстро, будто боялась, что я перебью. – Думала, что это правда, что ничего страшного. А потом он начал спрашивать про другое. Про то, где ты был раньше, откуда пришел, есть ли у тебя какие-то странности. – Она подняла на меня заплаканные глаза. – Я сказала, что больше не хочу с ним говорить. А он сказал, что если я не скажу, то ему придется забрать меня в управу для более детального разбирательства. Что там такие разговоры ведутся совсем по-другому.