Чтение онлайн

Еще до того, как пламя коснулось их, Аня будто что-то поняла. Замерла на секунду, а потом начала дергаться с удвоенной силой, а из ее глаз полились слезы.

– Ты дал это мне, – зашептала она быстро-быстро. – Позволил почувствовать нечто настолько невероятное, а теперь забираешь?! – Голос вдруг взвился до вопля: ей уже было плевать, что Тимофей нас услышит. – Да будь ты проклят!

Я ничего не сказал. Надеялся, что однажды она поймет.

А когда пламя коснулось первого сгустка Духа, Аня закричала уже не от злости, а от агонии. Крик был дикий, пронзительный, полный такой боли, что у меня сердце оборвалось.

Но я держал не отпуская, продолжал аккуратно вести пламя по ее телу. Видел, как белый огонь находит сгустки, обволакивает их, выжигает. Дух практика горел ярко, сопротивлялся, но белое пламя, подпитываемое моим Духом, было сильнее. Оно сминало чужеродную энергию, переваривало, превращало в ничто. Каждый сожженный сгусток отзывался новой судорогой в теле Ани.

Она кричала, задыхалась, тело сотрясали спазмы. Из глаз текли слезы и капали на мои руки. Я слышал, как скрипят ее зубы, как хрипит горло.

Вдруг она как-то вывернулась, подтянулась, зашептала на ухо быстро, сбивчиво, пересиливая боль:

– Саш, прости! Прости, что рассказала ему все! Прости, что из-за меня ты теперь…

– Тихо-тихо, молчи, – прошептал в ответ, чуть отстраняясь и целуя ее в лоб. – Не надо, я все понимаю…

– Я… я тоже понимаю… давай! – В ее голосе проступила жестокость, причем направленная на саму себя. – Выжги все! Не оставь этому гаду ни шанса прийти за моей или твоей семьей!

– Держись, моя хорошая, держись…

Я усилил напор пламени, и Аня вновь завопила, не в силах больше сопротивляться.

Снизу донесся грохот. Что-то упало, покатилось по полу. Тимофей.

Но быстрее было нельзя. Если я ускорюсь, пламя выжжет не только Дух, но и ее саму. Аня захлебывалась криком, но я продолжал. Еще немного, еще чуть-чуть. Последние капли энергии, последние следы пути. Я чувствовал, как пламя доедает их, как тело Ани становится пустым, чистым, обычным.

Шаги послышались внизу на лестнице с улицы. Я убрал руку. Пламя погасло.

Аня обмякла, все еще вздрагивая, всхлипывая, но уже без крика. Я подхватил ее на руки – она была легкой, почти невесомой, – перенес на кровать, уложил на подушку. Она смотрела на меня мутными глазами, губы шевелились, но слов не было слышно. Только тихий, жалобный стон.

Дверь распахнулась, ударившись о стену.

В комнату влетел Тимофей. Бледный, растрепанный. В руке – тяжелая кочерга, которую он, видимо, схватил внизу. Глаза бешеные, налитые кровью. Увидел меня, увидел дочь на кровати, ее бледное лицо, дрожащее тело, мои залитые кровью бинты.

– Тварь! – заревел он и бросился на меня, занося кочергу для удара.

Я был быстрее. Даже израненный, даже вымотанный до предела, я оставался Практиком. Тело сработало само – уход в сторону, рывок к окну, перекинуть ногу через подоконник. Кочерга просвистела в воздухе, врезалась в стену.

– Стой, ублюдок! – крикнул Тимофей, бросаясь следом. – Я тебя!..

Я не слушал. Оттолкнулся от подоконника и полетел вниз.

Приземлился на четвереньки, едва не рухнув лицом в грязь. В руках, ногах, в груди все горело, раны кричали, но я вскочил, игнорируя боль. Рванул прочь от лавки – в темноту, к «Косолапому Мишке».

В голове было пусто. Только одна мысль – холодная, тяжелая, как камень: все кончено. С Аней кончено. С нормальной жизнью кончено. С тем, что я мог бы остаться, мог бы попытаться построить что-то настоящее, – кончено.

Осталась только дорога. Бегство. И Вязьма – последний шанс.

Ноги несли сами. Я не чувствовал их – только глухую, пульсирующую боль в груди, в боку и плече, где повязки давно промокли и теперь липли к коже мокрым, холодным тряпьем. Каждый шаг отдавался в ранах, но это было неважно. Важно было успеть.

Улицы Мильска мелькали перед глазами – заборы, фонари, редкие прохожие, шарахающиеся в стороны. Я не сбавлял скорости. В голове стучала одна мысль, жесткая, как гвоздь: все, что я строил полгода, придется бросить.

Банда. Авторитет. Отряд. Место, где меня приняли, где я стал кем-то. Червин, ребята, Аня – всех, кто стал близким, я подставил.

Дмитрий Топтыгин вышел на меня через нее. Следователь рода. Он копал, задавал вопросы, и она ответила. Не со зла, не из предательства – из страха.

Но это уже не имело значения. Если Дмитрий действовал по поручению рода, уже завтра в «Мишку» могут ворваться маги в красных мундирах. И тогда…

Я заставил себя бежать быстрее, хотя ноги подкашивались, а перед глазами плыло.

«Косолапый Мишка» вынырнул из темноты знакомым силуэтом. Я не стучался – толкнул дверь кабинета и вошел, опираясь плечом о косяк. Левую руку пришлось прижать к боку, чтобы не мешала.

Червин сидел за столом, что-то читая. При моем появлении поднял голову от книги. Лампа давала ровный свет, падающий на его лицо, высвечивая глубокие морщины и седину на висках. Секунда – и он увидел, в каком я состоянии. Отложил перо, откинулся на спинку кресла, лицо стало жестким, внимательным.

– Садись, – сказал он ровным голосом.

Я не сел. Сделал шаг вперед, вцепившись пальцами в край стола. Древесина была холодной, шершавой.

– Дмитрий Топтыгин. Он вышел на меня. Через Аню. – Голос сорвался, пришлось сглотнуть. Горло пересохло, язык прилипал к небу. – Она рассказала ему слишком много. Он знает, кто я. Откуда. И если он… – Я перевел дыхание, не став договаривать, и сразу перешел к сути. – Мне нужно бежать от вас всех как можно дальше. Сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

Червин слушал не перебивая. Только пальцы его на столе сжались, костяшки побелели. Когда я замолчал, он поднял руку – жест короткий, властный.

– Сядь.

Я хотел возразить, но он посмотрел так, что слова застряли в горле. Я опустился на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Обивка сиденья была потертой, пружины продавлены – я знал этот стул, сидел на нем десятки раз. Сейчас он казался чужим.

– Если он напал на след, – Червин говорил медленно, разделяя слова, – почему тебя до сих пор не схватили? Почему не пришли сюда, в «Мишку», с ордером и десятком магов? Почему послали какого-то следователя к девчонке, а не взяли тебя прямо?