Чтение онлайн

Снизу донесся звук – Тимофей кашлянул, задвигал стулом. Мы замерли оба, прислушиваясь. Шаги, скрип половицы, снова тишина.

Аня выдохнула, прижала руку к груди.

– Я испугалась, Саша! – выдохнула она почти беззвучно. – Тебя не было, я не знала, что делать. К Пудову пойти боялась – вдруг это тоже опасно? К отцу – он бы в стражу побежал, а это точно нельзя. Я думала, если отвечу еще на пару вопросов, он уйдет.

– Что ты ему сказала?

Она сглотнула. Взгляд заметался, ушел в сторону, наткнулся на стену и замер.

– Я рассказала про позы. Про то, что ты меня учил.

Я молчал. Внутри все кипело, но я заставлял себя слушать. Дослушать до конца.

– Он кивнул и ушел. Ничего не сказал. – Аня вытерла слезы, размазав их по щекам. – Думала, все обошлось. Через пару дней ты вернулся. А он пришел еще через день. Сказал, что те позы, которым ты меня учил – это путь Практика. Что Практики – враги империи, что их уничтожают. И что я теперь тоже преступница, потому что практиковала. Что, если кто узнает, меня повесят, а отца сошлют на рудники.

Она подняла на меня взгляд, полный отчаяния. В этом взгляде было все: страх, обида, злость и еще куча всего.

– Почему ты мне не сказал? – прошептала она. – Почему я узнала об этом от чужого человека?

Я не ответил. Не мог.

Она продолжила, не дожидаясь:

– Он сказал, что единственный способ для меня избежать виселицы – сотрудничать. Доносить ему на тебя обо всем. И что, если я откажусь, он заберет и меня, и отца, и всю нашу лавку перероют так, что камня на камне не останется. – Голос дрожал, срывался, но она говорила и говорила, будто не могла остановиться. – Он велел спросить у тебя, откуда ты родом. Я спросила. Ты сказал: Малые Логовища. Я передала ему. А он… он сказал, что ты врешь. Что у Малых Логовищ нет реки. И что он теперь почти уверен – ты тот самый парень, который был связан с каким-то невероятно опасным преступником. Тот, кого считали мертвым, а он выжил и теперь прячется в городе под чужим именем.

У меня перехватило дыхание.

Звездный. Он вышел на Звездного. Через Аню, через мою ложь про деревню, через нестыковки. Дмитрий Топтыгин – тот самый, что был с Ренатом на рейде с лисом. Я вспомнил его лицо – холодное, надменное, с прищуром. Тогда он со мной немного поговорил и, похоже, заинтересовался. А теперь сложил два плюс два.

Что тот Сашка из деревни, который якобы погиб в лесу вместе с опасным преступником, и этот Александр Червин – одно лицо. И вдобавок Практик.

Вопрос оставался лишь в том, почему же Дмитрий не нагрянул в «Мишку» с отрядом магов? Почему не арестовал Аню сразу, не устроил облаву? Ведь если верить той книжечке, что мы сожгли у Ратникова, Практики – чума, враги империи, объекты для немедленной ликвидации.

Вопрос повис в голове без ответа. Может, хотел собрать больше доказательств? Может, боялся, что я сбегу раньше? Или у него были свои планы: использовать Аню как шпиона, выведать все до конца, а потом ударить наверняка?

Неважно. Важно было другое: он знал. И мне оставалось только бежать. Какую бы силу или статус среди банд Мильска я ни обрел, против дворянского рода это все было бессмысленно и бесполезно.

Бежать. Не только для того, чтобы спастись самому. Но и потому что каждый лишний час в Мильске – это риск для всех, кто рядом. Для Червина, для банды, для Гриши, для Ани. Если Дмитрий возьмет меня, он не остановится. Выяснит все связи, всех, кто помогал, кто знал. И тогда «Червонная Рука» превратится в пепелище. А Аню с отцом просто сотрут.

Я посмотрел на Аню. Она стояла, прижимая руки к груди, и дрожала. Маленькая, несчастная, загнанная в угол чужими играми. Моими играми. Я видел, как трясутся ее плечи, как она кусает губы, чтобы снова не разрыдаться. На щеках – дорожки от слез, волосы растрепались, прилипли к вискам.

– Аня, – сказал таким тихим, севшим голосом, что пришлось откашляться, – прости. Я должен был сказать тебе. Про путь, про все. Не сказал, потому что боялся. Думал, что так будет безопаснее. Для тебя. Ошибся.

Она молчала, только смотрела на меня заплаканными глазами. В них было столько всего – боль, обида, неверие. И еще что-то, чему я не мог подобрать названия. Пустота? Обреченность?

– Теперь мне придется исчезнуть, – продолжил я. – Уехать из Мильска. Навсегда, скорее всего. Если останусь, он придет за мной, и тогда пострадают все. Так будет лучше.

Шагнул к ней, раскрывая руки. Хотел обнять на прощание, почувствовать тепло в последний раз, запомнить его перед дорогой в никуда. В груди саднило – то ли от ран, то ли от того, что сейчас происходило.

Но Аня отшатнулась. Так резко, будто я был прокаженным. В ее глазах, еще минуту назад полных слез и отчаяния, вспыхнуло что-то другое. Злость. Обвинение.

– Не трогай меня, – выдохнула она. – Ты… ты… ты воспользовался мной. С самого начала. Я думала, что ты… что мы… – Она сбилась, сглотнула комок. – А ты просто использовал меня. Игрушку нашел. Дурочку, которая поверит любому красивому слову.

– Аня, нет! – попытался я перебить. – Ты не так поняла. Я…

– Не так?! – Она повысила голос и тут же прикусила губу, вспомнив про отца внизу. Зашептала яростно, сжимая кулаки, вся подавшись вперед: – Ты подсунул мне ту книжечку! Знал, что это запрещено, знал, что за это убивают! И молчал! Сделал меня соучастницей, преступницей, даже не предупредив! Тебе было плевать на меня, плевать, что со мной будет! Тебе нужна была только… только…

Она не договорила, всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Вытерла щеку тыльной стороной ладони, шмыгнула носом.

– Я думала, ты любишь меня. А ты просто… решил поиздеваться. Поиграть и бросить. Как надоевшую игрушку.

– Аня, послушай, – шагнул к ней, но она отступила к стене, вжалась в угол, – я не играл. Я действительно…

– Замолчи! – прошипела она, зажимая уши ладонями. – Не надо мне теперь ничего говорить! Ничего! Ты уходишь – и уходи. Исчезай, как и собирался. Я сама разберусь со своим отцом. Сама разберусь со следователем. Без тебя! Ненавижу тебя!

Аня опустила руки, сжала их в кулаки. Стояла, глядя на меня исподлобья, и в глазах больше не было слез. Она сыпала словами, и с каждым словом голос ее становился увереннее, а глаза – суше.

Она больше не плакала. Она злилась. И в этой злости была защита – последняя, отчаянная попытка спасти себя от боли, от разбитого сердца.

Я понял это. Понял, что сейчас любые мои слова только подольют масла в огонь. Она не хотела слышать правду, зато хотела верить в то, что я чудовище. Потому что так было легче. Легче ненавидеть, чем любить и терять.

Опустил руки. В груди что-то оборвалось. Пускай, раз так. Но это не значило, что я был готов оставить ее перед суровой участью, что грозила всем Практикам в этом мире.

Шагнул вплотную и, несмотря на то, что она тут же попыталась вырваться, схватил одной рукой за ее руки, поднял. Вторую ладонь прижал к ее груди, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце. Аня начала брыкаться, попыталась меня укусить, но даже ослабленный я был намного сильнее нее.

Я сосредоточился. Вызвал искру. Белое пламя послушно отозвалось, потекло по руке, собираясь в ладони. Тонкая струйка, не больше мизинца. Я видел духовным зрением ее тело: крошечные сгустки Духа, разбросанные по мышцам, органам, крови. Немного, но достаточно, чтобы ее обвинили в этой «ереси».