Чтение онлайн

Симонов нахмурился. Почесал подбородок.

– Все не так просто, к сожалению, – сказал он. – Как и у Магов, путей развития Практиков существует не один. Разные традиции, разные школы, разные подходы. Отличаться могут не только позиции, но и само их наличие. В одних линиях закалка костей идет через позы, как у тебя. В других – через ударную тренировку. В третьих – через дыхательные техники. Уже по тому, что ты рассказал, я делаю вывод, что мы практиковались по-разному. Так что я не смогу тебе помочь: просто не знаю того метода, что ты практикуешь. И переключиться на мой тоже уже не сможешь. Начав один путь, перейти на другой нельзя: фундамент заложен, тело его запомнило, и ломать – значит, ломать себя.

У меня внутри что-то упало.

– То есть вы не можете помочь.

– Погоди. – Он поднял руку. – Я сказал: не просто. Но не сказал: невозможно. Линий много, но принципы у всех общие. С моим опытом я, скорее всего, смогу изучить текущую структуру твоего Духа – как он лежит в мышцах, костях и органах – и по этой картине примерно определить, какая часть тела должна быть следующей в твоей конкретной линии. Так что тебе надо будет просто приходить ко мне после каждой освоенной позиции и мы будем вместе вычислять, что дальше.

Облегчение ударило так, что перехватило горло. Остро этот вопрос встал относительно недавно, но, вообще, я жил с пониманием, что рано или поздно упрусь в тупик, с того самого дня, как получил от Звездного ту книжечку. И вот в стене, которую я не знал, как преодолеть, появилась дверь.

– Я сниму вам квартиру, – сказал, подумав. – Недалеко от академии. На свое имя – никто не спросит, кто там живет. А если приоденетесь и подстрижетесь, вас и не подумают останавливать на улицах. Обычный пожилой человек. С документами позже разберемся.

Он поднял голову.

– Квартиру, – повторил он.

– Жилье, – кивнул я. – Нормальное: с кроватью, столом и крышей, которая не течет.

Симонов молчал долго, смотря на огонь. Что-то в нем явно боролось – возможно, привычка к одиночеству и выживанию против возможности жить иначе. Пламя отражалось в его глазах.

– Я существую так уже пять лет, – сказал он медленно. – Привык, не жалуюсь, ведь выбрал это сам. Ради выживания и безопасности. Но… – он запнулся, и голос стал тоньше, хрупче, – если это поможет… Если так путь Практики будет жить – в тебе. Чтобы она не умерла со мной, как думал все эти годы, я готов на все.

– Договорились.

– Договорились, – повторил он тихо.

И в этом слове было больше, чем в любом рукопожатии.

Ночь мы провели в лесу у костра. Я подкладывал дрова, Симонов спал – или делал вид, что спит. Иногда его губы шевелились, будто он разговаривал с кем-то невидимым. Я не вслушивался.

Под утро, когда небо на востоке начало сереть, он проснулся и сел, поежившись.

– Идем? – спросил я.

– Идем.

Обратно в город добрались за полтора часа. Вязьма просыпалась: первые экипажи, первые прохожие, первый дым из печных труб. На нас – мятых, пахнущих дымом и, несмотря на речное купание, все еще отдающих канализацией – косились, но не более.

Первая остановка – общественная баня. Большое кирпичное здание с паром из вентиляционных окон, с запахом дегтярного мыла и горячего дерева. Я заплатил за двоих, отдал одежду в чистку – свою форму и Симоновские лохмотья. Хотя последние стирать было бесполезно: ткань расползалась в руках. Но ему все-таки нужно было в чем-то ходить.

Симонов разделся, и я впервые искренне ужаснулся тому, как он жил эти пять лет. Очень худой, с выступающими ребрами, ключицами, острыми лопатками. Кожа на спине – тонкая, сухая, с обширными пигментными пятнами. Сложно было представить, как надо морить тело Практика, чтобы оно стало ТАКИМ.

С другой стороны, он даже близко не был хилым. Несмотря на худобу под сухой и растрескавшейся кожей отчетливо проступали мышцы, спина была прямой, осанка – твердой. Отчасти это заслуга самого организма Практика, но также я понимал: если бы Симонов действительно сдался, в нем ни за что не осталось бы такой твердости и силы.

Он наплевал на себя, смирившись с тем, что уже ничего не сможет сделать. Но его до сих пор держал Путь Практика – именно так, с большой буквы.

Мылись молча. В бане было немноголюдно – утро рабочего дня. Я просушил свой вычищенный китель пламенем в закутке раздевалки, как и лохмотья Симонова. Справились местные умельцы, надо сказать, чудо как хорошо. На форме не осталось ни следа нечистот, и только едва-едва заметный запах, который было элементарно перекрыть тем же мылом или духами, еще напоминал о нашем ночном бегстве через коллектор.

Потом – парикмахерская при бане. Симонов сел в кресло, и мастер – невысокий, лысоватый мужик с ножницами – минут двадцать работал молча, вырезая целые клоки из его шевелюры.

Борода исчезала прядь за прядью, волосы укоротились, из грязных лохм превратившись в аккуратную седую стрижку. Лицо, освободившееся от зарослей, оказалось даже суше, чем я ожидал, – впалые щеки, глубокие носогубные складки, острый подбородок, высокие скулы. Но, как и худоба, это все решалось правильным и полноценным питанием.

Мастер, закончив, повернул зеркало. Симонов посмотрел на свое отражение и несколько секунд молчал, сглатывая. Потом кивнул.

Вторая остановка – магазин мужской одежды нестандартных размеров, который мы нашли через справочную. Старику с его ростом за под два метра вряд ли подошел бы обычный наряд. Продавец – молодой, расторопный – подобрал размер на глаз. Темно-серый костюм, рубашка, ботинки, шинель. Все недорогое, но приличное.

Симонов переоделся в подсобке.

Когда он вышел, я несколько секунд смотрел молча.

Передо мной стоял совершенно другой человек. Фигура – да, худая, но оставшаяся мощной, с широкими плечами и правильными пропорциями, – покрытая не бесформенным тряпьем, а нормальной одеждой, была подчеркнута вдвойне и даже втройне.

Симонов немного смущенно повернулся, смотря на мою реакцию. Я просто указал ему на зеркало, стоящее в конце коридорчика с примерочными. Он повернулся и замер, руки мелко задрожали.

Потом по его щеке скатилась единственная, почти незаметная слеза. Он ее не вытер.