Чтение онлайн

– Начальное? Уверен?

– Конечно.

– Странно. – Он покачал головой. – По ауре, что ты показал во дворе, ты выглядишь как позднее. Может, даже пиковое.

Замолчал, о чем-то раздумывая. Потом отложил мысль – видимо, на потом – и заговорил.

– Ладно. Слушай.

Его голос изменился: стал ровнее, глубже.

– После пика Тела идет Ядро Духа. Всю энергию, что сейчас похожа на облако у тебя в животе, нужно будет сжать в максимально плотную сферу. Процесс долгий. Болезненный. Как если бы ты взял все тепло тела и загнал его в одну точку. Обычный Практик на стадии Ядра примерно равен Магу Первого Круга.

Я слушал не перебивая.

– Дальше – Столп Духа. Из Ядра нужно прорастить по всему телу жесткие структуры. В каком-то смысле это похоже на Вены Магов, но смысл ровно противоположный: максимальная стабильность и прочность, никакой разветвленности. Можно сказать, каркас из Духа, который повторяет по форме кости, но проще – как нарисованный ребенком человечек. Примерный эквивалент: сильный Второй Круг или слабый Третий.

– А дальше?

Симонов посмотрел на меня с чем-то, похожим на одобрение.

– Дальше – Чары. Семь точек по всему телу: основание позвоночника, пах, живот, грудь, горло, голова, макушка. Каждая Чара – как отдельный орган со своим свойством и своей силой. Открываются по одной, в любой последовательности. Каждая имеет свое особое свойство. Например, Чара в макушке дает возможность намного полнее и точнее ощущать Дух, а Чара в груди повышает общую силу.

Он замолчал, почесал бороду. Свеча мигнула, тени на стенах дернулись.

– А после всех семи Чар, – продолжил он тише, – Практик получает возможность концентрировать энергию Духа в Ядре и обратить ее в нечто более высокого плана – энергию Падмы. Это называется стадией Зерна Падмы. Мой учитель был на ней. Он говорил, что Падма – это не просто более сильный Дух. Это качественно иная субстанция.

– И что это дает?

– По силе примерный эквивалент Эфирной Сферы у магов. Но это даже для меня слишком далеко. Я открыл только три Чары из семи. Что находится еще дальше, уже не ведаю.

Голова работала быстро, раскладывая по полкам.

У магов были Круги, за которыми шла Эфирная Сфера. Сейчас я знал, что Эфир – это иная форма Духа более высокого уровня, как и Падма у Практиков.

Ядро, столп, семь Чар, Зерно Падмы. Целая лестница дальше в небеса. Причем, скорее всего, буквально. Звездный находился на стадии Эфирной Сферы и рухнул в лес у деревни с неба. И если Зерно Падмы равнялось Эфирной Сфере, значило ли это, что на стадии Зерна тоже будет возможно летать по небу?

– Вы упомянули Дар, – сказал я. – Что это?

Симонов вытянул ноги, поморщившись – видимо, суставы затекли от сидения на раскладушке.

– У некоторых Практиков по мере роста проявляются уникальные способности, – ответил он. – Не у всех – у меньшинства. Мой Дар, как я и говорил, – сокрытие. Полное сокрытие Духа. Это то, что позволило мне выжить, когда начались гонения, и жить среди людей, не вызывая подозрений.

– Какие еще Дары бывают?

– Разные. Исключительная физическая мощь – даже по меркам Практиков. Или, скажем, способность видеть Дух. Регенерация выше нормы. Сопротивление ядам. Мой учитель рассказывал о Практике, который мог на время останавливать собственное сердце и входить в состояние, неотличимое от смерти. Дары непредсказуемы. Это сравнимо с особыми телосложениями у магов, только у нас проявляется не сразу, а по мере роста.

– Видеть Дух? – переспросил я. – Разве не все Практики это могут?

Симонов замер. Свеча мигнула, тень на стене дернулась.

– Нет, – сказал он медленно, – далеко не все. Собственно, почти никто.

Пауза. Он смотрел на меня, и в тусклых глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

– Ты видишь Дух?

– Да.

– Как давно?

– С самого начала, – ответил я. – С первых дней практики. Я думал, это нормально. Еще в темноте почти идеально вижу, лишь бы хоть что-то светилось.

– Это Дар. – Его голос стал тихим. – Точно Дар.

Симонов откинулся назад и долго молчал. Свеча горела ровно.

– Как твоя настоящая фамилия? – спросил он наконец. – Ты знаешь?

Я напрягся.

– Почему спрашиваете?

– Потому что Дар на такой низкой стадии – это аномалия и признак крайне чистой и мощной линии крови, – он помолчал. – Ты – Ясенев?

Я молчал: секунду, две, три. Фамилия родителей, произнесенная вслух, ударила как пощечина. Я так привык прятать ее, что любое упоминание вызывало физическую реакцию.

Но он не угрожал, а спрашивал. И в его глазах не было ни охотничьего блеска, ни холодного расчета – только напряженное, почти болезненное ожидание.

Я коротко кивнул.

Симонов закрыл глаза. Его руки – длинные, жилистые, грязные – легли на колени и сжались в кулаки. Кадык дернулся. Тишина в тоннеле стала плотной, осязаемой.

– Ясеневы, – произнес он тихо, почти шепотом, – надо же…

Открыл глаза, посмотрел на меня, и во взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть в глазах старика-бродяги, живущего в канализации. Не жалость или любопытство, алагоговение.

Стало неуютно от этого взгляда. Похоже, я сильно недооценивал статус моего рода. Что я наследник, точно не стоило говорить.

У меня хотели еще что-то спросить – я видел, как шевельнулись губы, напряглось лицо, а сам он подался вперед, – но он не успел.

Над нашими головами лязгнуло. Чугунная крышка начала сдвигаться – тяжело, со скрежетом. В проем просунулась голова немолодого мужика: небритого, в засаленной шапке и с бегающими, испуганными глазами.

– Петр Иваныч! Вы здесь?! – крикнул он вниз дрожащим голосом. – Шухер! Облава!

Голова в проеме исчезла. Крышка коллектора с лязгом встала на место.

Симонов вскочил – быстро, рывком. Схватил с пола рюкзак, стоявший в углу у раскладушки, закинул на плечо.

– За мной, – бросил он. – Быстро.

Наверх лезть не стал. Вместо этого шагнул к той стене своего жилища, где стоял шкаф – старый, перекошенный, с оторванной дверцей. Схватил его за край и отодвинул в сторону. За шкафом открылся тоннель. Низкий, кирпичный, уходящий в темноту. Судя по всему, через него из этого мешка уходили нечистоты.

Я нырнул следом.

Тоннель был узким – меньше метра в ширину, потолок нависал так низко, что приходилось идти согнувшись почти пополам. Под ногами – сухая земля, но запах уже менялся: к кирпичной пыли и сырости примешивалось нечто тяжелое, кислое, застревавшее в горле комом.

Симонов двигался быстро, уверенно, не задевая стен. Для его роста это казалось невозможным, но он складывался, как перочинный нож. Рюкзак держал в руках, прижимая к груди.

– Не отставай, – бросил он через плечо, – и не шуми. Звук здесь разносится далеко.