Чтение онлайн

Это была поляна на небольшой возвышенности, посреди которой пылал огромный костёр. Мокрая земля вокруг костра отбрасывала вокруг блики и отсветы пламени. По ту сторону костра стояла палатка и высился огромный старый дуб, опалённый молнией и наполовину выгнивший изнутри. В дупле этого дерева восседал громадный человек с кожей белой как бумага. У него были кучерявые белые волосы и толстые губы – его вполне можно было принять за негра-альбиноса. И всё же эта его белизна была настолько абсолютной и необычайной, что он казался скорее представителем какой-то совсем иной расы.

На ближней стороне от костра, сгрудившись тесной кучкой, стояли человек пятнадцать-двадцать рабов; среди них были и все шестеро моих попутчиков. Они монотонно распевали какую-то фразу, слов которой я не мог разобрать. Время от времени великан на дереве манил кого-то рукой, и один из рабов подходил к нему.

Какой-то мужчина с чужого бато принёс мешок кукурузы; когда он опустил его на землю, из дупла высунулась огромная белоснежная рука и протянула ему кожаный кисет на шнурке. Мужчина повязал шнурок вокруг пояса и с улыбкой припустил обратно к остальным. Он то и дело прижимал этот кисет к своему причинному месту; надо полагать, это был какой-то заговор на деторождение. Подношения следовали одно за другим, а затем подошла очередь Тайри. У него был небольшой свёрток табака, который он, должно быть, стащил из одной из бочек на нашем бато. При виде Тайри на лице бумажно-белого великана распахнулась огромная, приветливая дыра улыбки; казалось, они были старыми друзьями. В отсветах костра казалось, будто у этого странного существа ярко-красные зубы. Он немного пошарил вокруг себя в дупле, а затем выдал Тайри три маленьких мешочка в обмен на табак.

Я как раз размышлял, хватит ли у кого-нибудь из парней дурости отдать своему знахарю одну из моих золотых монет, как именно это и сделал Молин. Он вытащил свою монету, поднял её высоко в воздух, ловя отблески костра, и решительно зашагал прямо к дереву, в котором, точно термит, таился этот огромный белый человек. Не успел я опомниться, как Молин и этот колдун уже закружились у костра в танце. Они представляли собой устрашающее зрелище: Молин с его темным, искаженным ненавистью лицом и огромный древесный житель, белый, как нутро поганки. В пламени костра я смог разглядеть его лицо куда отчётливее, чем прежде. Хотя у него были характерные для негра толстые губы и курчавые волосы, нос его был тонким и заострённым, а лоб – плоским и высоким. Сначала я принял его за толстяка, но теперь, когда он двигался, стало видно, что все эти бугры – чистые мышцы. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка с причудливым узором. Я подумал: а не с Фиджийских ли он островов? Может, попал в Америку на каком-нибудь китобойном судне. Это было диковинное зрелище.

Он всё больше распалялся, выкрикивая одно и то же снова и снова – это звучало как «Ламалама текелили». И зубы у него действительно были красные. Лодочники с бато тоже плясали и вовсю орали «Ламалама», и даже этот проклятый Арф, как я теперь заметил, носился прямо посреди их воинственной пляски – он так завёлся, что практически ходил на задних лапах. Ещё немного поплясав и покричав, Маркус распалился настолько, что тоже отдал своё золото огромному альбиносу, и тогда этот тип метнулся в палатку и вытащил оттуда шпагу. Все одобрительно взревели и принялись выкрикивать его имя – Илайджа, а тот выкрикнул в ответ то, что – уж на этот-то раз – я понял слишком хорошо: «Убивайте хозяев!»

Стоило ему это выкрикнуть, как Арф вылетел из человеческого круга, словно ком грязи, сорвавшийся с раскрученного тележного колеса. Он промчался сквозь подлесок и врезался прямо в меня. Я порадовался, что он меня не цапнул.

Я решил вернуться на стоянку. Арф не выказал ни малейшего желания вести меня за собой, но, ориентируясь по луне и шуму реки, я отыскал дорогу назад к месту своего ночлега. Примерно через полчаса после того, как мы с Арфом улеглись, лодочники потянулись обратно. Я крепко сжимал в руке пистолет – на случай, если Маркус решит опробовать на мне свою огромную шпагу. Но они завалились спать, так меня и не тронув. Я не смыкал глаз до самого рассвета, размышляя об увиденном.

Наутро Молин исчез, у Маркуса была шпага, но никто и не подумал объяснить всё это. Я не стал допытываться; мне просто хотелось, чтобы это путешествие поскорее закончилось. Мы с Арфом забрались под брезент, и лодочники направили бато в канал. На протяжении всего пути по реке в голове у меня была абсолютная пустота, но теперь мысли забурлили. Лица Илайджи, па, Сьюки, Люси, Слоута и убитого конюха – всё поплыло перед моими глазами. Должен ли я предупредить людей об Илайдже? Как скоро я смогу вернуться в безопасный Хардвер, к грандиозным планам па на моё будущее? Что станет со мной в большом городе? На что я буду жить? Мне ведь было всего пятнадцать лет!

Большую часть этого долгого последнего дня я провёл в полузабытьи. Вновь и вновь конюх показывал мне дыру у себя во лбу, вновь и вновь я подносил свечу, чтобы заглянуть Сьюки между ног, вновь и вновь Илайджа яростно кричал: «Убивай!» Канал был оживлённым, и каждый раз, услышав чужой голос, я вздрагивал и просыпался, думая, что это мерзкий коротышка шериф Гарми. В моих кошмарах он уменьшался настолько, что мог пролезть сквозь отверстие для пробки в бочке, и каждый таракан, ползший по моему лицу, казался мне шерифом.

Наконец спустились сумерки, и наша бато с глухим стуком причалила в канальном затоне. Куста снова наступил на меня, а Арф снова лизнул меня в лицо.

– Здесь хорошо, дядь Тайри, – услышал я голос Оты. А затем: – Вылезай, Мейс.

Я выбрался из-под брезента. Мы были в затоне канала – лагуне посреди Ричмонда. Впереди виднелась пристань, у которой с дюжину бато находились на разных стадиях разгрузки. Но прямо здесь, слева от нас, тянулась низкая каменная набережная, окаймлявшая почти безлюдную площадь. Не теряя ни секунды, я ухватился за край стены и выкарабкался на сушу. Ота передал мне Арфа, а затем и сам выбрался ко мне на берег. Команда торопилась отчалить, чтобы их, упаси бог, не увидели с беглым преступником. Мы наспех попрощались с ними, и они, отталкиваясь шестами, уплыли в сторону грузовых пристаней.

– А как же моё, Мейсон? – Ота протянул свою бледную ладонь за последним двойным орлом. Вид того, как вчера все остальные негры получали монеты, явно слишком сильно на него подействовал.

– Мистер Мейсон, пожалуйста, Ота. Люди же могут услышать. Не забывай, что ты мой раб. Монету я оставлю у себя. Ты же знаешь: всё моё – твоё.

– Ну да. А я тогда тоже свой собственный? Сдаётся мне, я к этому готов.

– Ты что, просишь у меня вольную, Ота? С какой стати я должен её давать? Разве ты не понимаешь, что нам лучше держаться вместе?

Тогда было не самое подходящее время для таких разговоров, но у меня уже зрел смутный план: если прижмёт, сдавать Оту внаём как фабричного рабочего.

– Это ты всё испортил, Мейс. Ты потерял мои деньги на выкуп невесты и убил того парня. Я всё ещё могу тебя сдать.

– Конечно, можешь. Сдашь меня – и Слоут продаст тебя на юг, вниз по реке. Продаст тебя в Алабаму, где хозяева вместо пустой болтовни сразу берутся за кнут!

Я по-настоящему разозлился. За последние пять дней я насмотрелся на чёрные лица на всю жизнь вперёд. Лицо Оты стало суровым и мрачным. Он снова выставил руку вперёд.

– Гони деньги, Мейсон. Мы расходимся.

Позади Оты я видел улицу, через несколько кварталов поднимавшуюся вверх, к какому-то зелёному лугу. В нижней её части располагались конторы, но выше виднелись красивые дома с блестящими латунными табличками на дверях и кружевными занавесками на окнах. Весь этот огромный мир ждал меня. Неужели я никогда не стану свободным? Охваченный внезапным омерзением, я вытащил монету из кармана и швырнул её Оте в руку.

– Ну и катись, тупой ниггер. До смерти устал тобой командовать. Катись отсюда. Нанимайся хоть к этому сумасшедшему Илайдже, мне плевать.