Чтение онлайн

А его друг Примо, находясь за тысячи километров, в эти дни восстанавливал силы. У Леви тоже были непростые отношения со временем: он праздно жил в изгнании, наказанный бездельем. В новом лагере он почувствовал «тяжелый дух общих грез» — с момента, когда «ничто не защищает человека от самого себя, поэтому и возможно разглядеть тщетность и бессилие нашей жизни и жизни в целом на кривых масках монстров, порожденных сном разума» [1023] .

Стоит подчеркнуть, даже если придется повториться, — это важно для нашей истории: там многие теряли самих себя и переставали отличать правильное от неправильного. Но с Лоренцо подобного не произошло. Он долго шел пешком, но не воспользовался ситуацией — не согласился, чтобы его подвезли. Он не утаил правды, чтобы только не причинить боли. Леви так говорил Розенфельду: «Он был настолько простодушным, что даже представить себе не мог, будто иногда ложь случается во благо» [1024] .

«Искаженные и приблизительные» карты, которые помогли ему вернуться домой, он в Пьемонте, скорее всего, выбросил [1025] . Но чистосердечность не избавила его от встречи с горбатыми и кривыми монстрами прошлого. После всех пережитых ужасов мир постепенно распрямлялся, оставляя позади тех, кому следовало там остаться.

В 1945 году «ездовые собаки» [1026] , каким был и Леви [1027] , [1028] , медленно поднимались на ноги, а Лоренцо обреченно брел вперед. Все возвращалось на свои места. Более или менее.

[1031]

Простого каменщика, который в 1945 году прошел пешком больше тысячи километров, дома не ждал пышный прием. И в Фоссано он вряд ли вошел с высоко поднятой головой — у него была привычка ходить понурившись. А теперь рассмотрим, что же произошло. Более трех лет назад человек ушел на запад с фирмой G. Beotti, потом однажды появился дома на Рождество и не подавал вестей [1032] еще почти два с половиной года. И вдруг вернулся.

Скорее всего, случайно встретившийся ему друг был потрясен: от плотного здоровяка осталось всего килограммов 40 (а то и меньше) — судя по тому, что рассказали Энджер его родственники [1033] . Это была ходячая демонстрация лживости нацистской пропаганды, трубившей, как хорошо живут и отлично питаются вольнонаемные рабочие [1034] . Для мужчины своего телосложения Лоренцо весил ровно половину от положенного — даже меньше, чем субтильный Леви в 15 лет (он таким и остался, и природная миниатюрность оказалась еще одним плюсом для выживания) [1035] .

Еще у Такка появился заметный шрам на бедре — поранился ржавой колючей проволокой [1036] . Примо в лагере не только помог другу починить обувь, но и раздобыл лекарства, чтобы рана не воспалилась. По крупицам собранные сведения, воспоминания матери и сестры, немногие, но существенные детали позволили нам в общих чертах восстановить одиссею, длившуюся почти пять месяцев. Настал момент показать, каким Лоренцо вернулся домой в первой половине июня 1945 года и каким стал после войны [1037] .

В доме с двойным номером 4–6 по улице Микелини [1038] все это время жили ближайшие родственники Лоренцо: мать и отец Джованна и Джузеппе, братья Джованни, Микеле и Секондо, сестра Катерина и племянница Эмма, которой вот-вот должно было исполниться восемь (не знаю, была ли она там, когда Чино Сордо встретил Лоренцо в Дженоле). Другая сестра — Джованна, мать Эммы, — жила в Турине [1039] . Когда Чино примчался с радостным известием, отец, по словам Энджер, «запряг мула и отправился навстречу сыну» [1040] .

Лоренцо остановился передохнуть у еще одного друга неподалеку от Дженолы, но с отцом ехать тоже отказался. «Он пошел пешком, потому что ему так нравилось», — рассказывала Энджер [1041] . Я вполне могу представить себе, как он раздраженным жестом и парой слов на пьемонтском диалекте отсылает домой отца: Gaute, va’ via, padre. Arrivo, un moment — «Езжай, отец. Я скоро сам приду». Джузеппе тоже был немногословен и в основном объяснялся знаками — наверное, в тот раз тоже. Вот что пишет Энджер.

Через 70 лет Эмма вспомнила [1043] точные слова бабушки Джованны и повторила их в интервью Энджер: Cosa vol chiel? — «Чего ему?»

«Но, мам, эт ж я, Луренц», — раздался ответ.

Обувь — в клочья; ноги в язвах; кишат вши. Лагерный джутовый сидор [1044] — сразу в огонь. Все долой — Лоренцо не дал выкинуть только котелок. Может, потому, что он напоминал о хорошем? Кажется невероятным, но у Лоренцо и впрямь остались добрые воспоминания (и мы это увидим): Примо и Альберто потеряли, а затем благодаря Элиасу сумели вернуть котелок.

Убогий скарб сожгли не для того, чтобы избавиться от воспоминаний. Причина была куда более прагматичной: человеческая жизнь снова начала обретать некоторую ценность — чего совсем не было в «Суиссе». Из-за вполне реальной опасности вспышек инфекционных заболеваний и эпидемий медицинское управление провинции Кунео опубликовало санитарные требования по «обеззараживанию людей и одежды» [1045] вернувшихся из Германии. Хрупкий мир обретал повседневную реальность, возвращая себе естественный цвет.