Чтение онлайн

Остается загадкой, почему оба брата заявили, что их отец являлся «вдовцом Таллоне Джованны», — их мать пережила отца на 8 лет [1077] . Они не прочли, что подписывали? Почувствовали себя неловко в присутствии государственного чиновника?

Будет неправильным полагать, что Лоренцо отказался улаживать бюрократические вопросы, потому что был зол на своего «старика». Несмотря ни на что, он, вероятно, был привязан к отцу. И уж точно невозможно представить, чтобы Лоренцо испытал облегчение от этой смерти: его отношение и к превосходству над другими, и к насилию, пусть даже оправданному и справедливому, радикально изменилось.

После «Суисса» он не принимал участия в драках в «Пигере», как из поколения в поколение было принято у всей его родни по мужской линии. Что-то в нем навсегда изменилось, и, возможно, внезапная кончина отца лишь укрепила эти перемены. Жестокость, сопровождавшая его с рождения в виде полученных и отвешенных тумаков, потасовки с дубиной или ножом в руках, вековая злоба поколений — все это ушло вместе с отцом.

Лоренцо был, как и раньше, немногословным и угрюмым, возможно даже отчаявшимся, зависимым от алкоголя и саморазрушающего поведения. Но он навсегда лишился способности причинять боль другим, даже за дело. Вероятно, в широком смысле Лоренцо изначально и не понимал, что происходит вокруг. Но после возвращения все прояснилось. И это стало причинять боль.

Хочу признаться: я, скорее всего, ошибался. Был некто, хорошо его знавший. Но я понял, кто это, только сотни раз перечитав все написанное о Лоренцо, — когда ухватил каждый отдельный кусочек его собственных свидетельств о себе. Его знал друг — Примо.

«Отрывок о Лоренцо Пероне, возможно, самый важный фрагмент свидетельства Примо Леви» [1078] , — писала Кэрол Энджер племяннице Лоренцо Эмме в 1995 году, спустя 40 лет после возвращения обоих мужчин в Италию. В архиве Международного центра исследований творчества Примо Леви я нашел такие строки: «Примо Леви сделал историю Лоренцо Пероне центральным элементом своего исследования человеческой природы» [1079] .

Это довольно серьезное заявление. Энджер больше других изучала скрытую, частную, интимную часть жизни Леви [1080] и лучше многих ее знает. И английская, и итальянская биографии писателя выстроены в хронологическом порядке; авторы (и Энджер, и Томсон) одинаково взвешенно представили собранный материал.

В 1945 году Леви был даже не в середине своего жизненного пути — ему исполнилось всего 26, и он прожил еще больше четырех десятилетий. Но, встретившись с человеком, который в 41 год казался стариком, он все понял правильно — сделал его «отправной точкой» исследования человеческой природы, насытил глубинным смыслом и вынес в название книги «Человек ли это?» [1081] .

Выскажусь осторожно: Леви видел в Лоренцо нечто среднее между старшим братом и «дядей» (что является очень многозначным понятием в большой семье) [1082] . Множество родственников Примо по материнской линии (два дяди, тетя и даже муж матери, который был намного моложе нее) родились в начале века и были практически сверстниками Лоренцо. А юноша из Турина — из-за 15-летней разницы в возрасте — представлялся Лоренцо сыном, которого у него никогда не было.

Когда родился Примо, Чезаре Леви было 40 лет. Он оказался отсутствующим и отстраненным отцом [1083] , ему нравилось «выделяться из толпы» [1084] . Чезаре умер во время войны, 24 марта 1942 года [1085] . В это время muradur из Фоссано готовился перейти границу в Тарвизио, а молодой химик Примо намеревался взять в руки оружие, чтобы выступить против фашистов.

В Аушвице Леви единственный раз настолько долго «жил» далеко от дома (исключая пребывание в Милане в 1942–1943 годах [1086] ), и Лоренцо заботился о юноше так, как мог бы позаботиться только отец. Именно так кажется, если смотреть на их отношения со стороны. Пожилой мужчина — цельный, искренний, как и все, неидеальный, — рискуя жизнью, превращается в скалу. За ее выступ можно уцепиться и удержаться, когда все кажется потерянным. Мы явственно видим руку, которая внезапно протягивается из ниоткуда — из тумана или из горы щебня, крепко хватает Леви и выдергивает его из пустоты.

Разыскать Лоренцо было первой мыслью Примо после возвращения из Аушвица. Он говорил Томсону о тех днях: «Внезапно твой сосед больше не был твоим врагом в борьбе за жизнь, а был человеком, который имел право на помощь. Мы как будто проснулись. Сострадание и готовность помочь другим вновь зарождались внутри и вокруг нас» [1087] .

На последних страницах книги «Человек ли это?» рассказывается, как товарищи по лагерю — французы «Шарль, Артур и я… почувствовали, что снова превращаемся в людей» [1088] , и все трое принялись помогать больным и умирающим [1089] , вновь обрели сострадание, которое раньше «молчало», «растворяясь, не успев зародиться», между приступами голода [1090] . Лоренцо тоже побывал за гранью, но чуткости никогда не терял. Примо это понял, приехав к нему 19 октября 1945 года.

В памяти ближайших друзей Леви навсегда осталась сцена, которой он потом завершил роман «Передышка». Как только Бьянка Гвидетти Серра узнала о возвращении Примо, она вместе с общими друзьями бросилась к нему домой. Там были все — он сам, его мать Рина и сестра Анна Мария.

Бьянка и Примо пожали друг другу руки: Ciao — «Привет». В их среде тогда не было принято обниматься при встрече, вспоминала позже Бьянка в британском документальном фильме «Память об оскорблении» (La memoria dell’offesa) [1091] . «Не думаю, что я когда-нибудь обнимала Леви», — с улыбкой призналась она в другой, французской ленте [1092] . Но вполне возможно, что и его мать ни разу в жизни не обняла сына [1093] .

Как писала Энджер, Примо поблагодарил Бьянку за помощь Рине и «за то, что принесла письмо Лоренцо». Довольно быстро после возвращения Леви вновь обрел «освобождающую радость рассказа» [1094] : «Нашел дело всей оставшейся жизни» [1095] .

«Я был отекший, бородатый и оборванный, — написал Леви в финале “Передышки” [1096] . — Я вновь обрел <…> возможность есть досыта» [1097] . А в телевизионной передаче с участием сестры Анны Марии [1098] он позже продолжил почти весело: «Узнать меня было нелегко» [1099] .

Уже в первые недели после возвращения его привычная робость отступила: он стал болтать со всеми, превращаясь в рассказчика. Примо всегда был прекрасным слушателем: «Но такова уж моя планида (о чем я совсем не жалею)», — писал он в «Периодической системе» [1100] , [1101] .

Эльзасский еврей Жан Pikolo [1102] Самуэль, № 176 817, который жил в Моновице в одном бараке с Альберто и Примо, утверждал: Леви мог «разговорить» кого угодно, внимательно слушал и никогда не забывал о собеседнике [1103] . Об «искусстве слушать» [1104] сам Примо много лет спустя говорил в телепрограмме «Источник жизни»: «Я человек, который говорит и слушает, и речь других оказывает на меня большое воздействие».

Позже на ту же тему он сказал: «Очень важно быть понятым. Между человеком, который умеет говорить так, чтобы его понимали, и тем, кого не понимают, лежит огромная пропасть: один спасается, другой нет. Это тоже был фундаментальный опыт, приобретенный в лагере: важность понимать и быть понятым» [1105] . В первый раз у Леви, возможно, и не получилось «разговорить» Лоренцо. О чем они говорили позже, тоже неизвестно, но они провели вместе немало — я бы даже сказал, много — времени.