Чтение онлайн

Уже затем, отмокая в более или менее прозрачной воде, он тщательно осмотрел свои повреждения. Судя по всему, все ранения были смертельными. Но так как он жил, становилось ясно… что же становилось ясно? Что с ним вообще происходит? Вот, кровь уже и не идет, даже какая- то пленочка на ранках. Только слабость… слабость… к Солнцу надо, или к Луне… К лучам надо… а здесь кожа обожжена, это откуда? Да… электричество… Измученный подросток еще успел свеситься с края ванной, после чего провалился в темноту.

Он очнулся от прилива энергии. Так чувствуют себя утром люди, когда выпивают традиционную чашку кофе или аккумуляторы на подзарядке. Он лежал вновь в кровати Косточкиных родителей, и утреннее Солнце гладило его выглядывающие из-под одеяла конечности. Макс рывком сорвал с себя одеяло и попытался подставить лучам главную сейчас заботу – раны. И с удивлением обнаружил, что забинтован – от самого среза трусов до горла.

"Танька", – понял он и начал сдирать с себя тугие бинты. Затем с удивлением и удовольствием рассмотрел семь круглых, по пятаку размером, пятен с уже довольно твердой коркой. Пожав плечами, юноша прошлепал босиком, открыл балкон и, притянув кресло, уселся в нем, подставив эти, похожие на следы от банок, пятна Солнцу. От чувства прибывающей силы он вновь блаженно задремал.

Татьяна ворвалась в квартиру уже после полудня.

– Я договорилась, – зашептала она. – Давай, вставай. Я помогу. Такси ждет. Врач тебя осмотрит тихонько, как бы не поднимая шума. Я ведь всё понимаю. Такие разборки как бы не для ментов, да?

– Ничего не надо, – сладко потягиваясь, возразил вновь отсыпавшийся в кровати после солнечных ванн Максим. – Уже все прошло. Почти. Домой надо. Ты бы мне… если можно… Рубашку и брюки батьковы, а? Я дома переоденусь и сразу верну, а?

– Брось хорохориться! Куда с такими дырками? – она сорвала одеяло, ожидая увидеть перебинтованное ею вдоль и поперек простреленное тело. Увидев же здоровую розоватую грудь с пробивающимся пушком, она молча села на кровать.

Уморительно пожевала губами. Затем провела раз-другой по гладкой коже. Затем стала разглядывать ее вплотную, почти касаясь своей щекой.

– Да ну тебя, щекотно, – рассмеялся, покраснев Максим. Вообще-то он соврал.

Дыхание девушки не так, чтобы именно щекотало его, но не скажешь же правду.

– Но я своими глазами видела, – прошептала, наконец, Косточка.

– Отпусти такси, потом поговорим, – попросил Макс.

– Ну, теперь говори, – строго и решительно скомандовала Косточка, метнувшись с четвертого этажа на первый и обратно.

– Да говорить-то и нечего. Пустяки. Знаешь, это царапины… Они просто воспалились, а теперь воспаление прошло. Вот и всё, – пожал плечами выздоравливающий.

– Девчата уже говорили, что ты необычный парень. Мышка с Кнопкой за тебя уже как бы дрались, – она усмехнулась. – Оказывается, ты еще и враль необычный. Ну зачем?

За кого ты меня принимаешь? Вообще как бы за дурочку? Ты знаешь, как я испугалась! – Она вдруг задрожала и всхлипнула. – Ты же не мертвецом пришел.

Гораздо хуже.

– Ну, не преувеличивай. Ну что может быть хуже мертвеца, – пробормотал Максим.

– А потом… в ванной… Блин, я решила, что ты умер. С такими дырками-то! Ты думаешь, я не знаю, что такое сквозное ранение?

– Это было только похоже, – все ещё пытался опровергать ее необычный враль. Он был очень тронут этими слезами.

– Да, похоже, – вдруг во весь голос разрыдалась Косточка. "Похоже"! На смерть это было похоже. А когда я услышала пульс, так обрадовалась! Я бинтовала тебя и … и… я же видела! Вот здесь… и здесь… А теперь, – она отодвинулась – ты мне как бы лапшу на уши вешаешь! "Похоже! Нарывчики!" – Ладно. Иди сюда. Открою тайну, – прошептал тронутый этими чувствами Максим. – Действительно, это были смертельные раны. Но от них есть одно волшебное средство, – продолжал он, притягивая девушку к себе. – Слезы феи. Вот ты поплакала – и они тотчас зажили. Но если это не закрепить, не поцеловать, тогда раны опять откроются и горе тому рыцарю, – добавил он шутливо-зловещим голосом.

– Врунишка, – усмехнулась между поцелуями Косточка. – Но я все равно дознаюсь…

Потом…

"Вряд ли", – решил Максим и, заглянув ей через глаза в самую душу, повелел спать, а затем рассказал, что ничего такого и не было – просто приснился ей странный и загадочный сон.

"Всё-таки, нечестно все это", – подумалось Максиму, когда он в чужой одежде быстро сыпался по лестнице вниз. "Действительно враль. А что и как я объясню, если сам ничего не понимаю? Но сейчас – другие проблемы. Хотя, оказывается, зря я тогда Пуха-то. Может, он был и прав? С другой стороны, правильно. Даже если правда – зачем трезвонить?" Еще год назад Пух – такой же, как и в мультяшке, хитрован-толстячок – Новиченко, разболтал им большой секрет. Оказывалось, по его словам, что на медосмотре была установлена горькая истина. Их девочки, их офицерские скромницы оказались ненамного лучше городских шлюшек – почти все оказались "не девочками". И это в четырнадцать-то лет! Особенно некоторые тихони, некоторые медалистки, – злорадствовал он, косясь на Максима. Тогда еще Кот не перебежал дорожку и все ребята поняли, какой булыжник забросил Пух в огород Белого. В принципе, это была подленькая месть за высмеянное в очередном "Шедевре" обжорство Пуха. Но разве можно так? И этим же вечером (у Максима хватило умишка вытерпеть) они случайно встретились. Ни слова не говоря Макс ударил Пуха вначале теннисной ракеткой по толстой ряшке, затем – кулаком в живот. Ударил зло, жестко, при тех же ребятах.

И потом, нарезая по городку привычные маршруты, они видели, как медленно, держась за толстенький бочек, добирался Пух до дома.

– А если ты ему что-нибудь того? – заволновался Сергей.

– Не волнуйся. Все учтено могучим ураганом, – по Бендеровски отшучивался всё- таки встревоженный мститель. – Просто его никогда не били.

– А если нажалуется?

– Тогда и я скажу, за что я его.

– Да знаю я его. Он – дешевка. Но никогда не сдаст. Не из благородства – из трусости, – поддержал Макса Пенчо. Помнишь "гаденыша"?

"Что бы я сделал с ним теперь?" – подумал юноша. Ну, Пух проявил то ли трусость, то ли мудрость, но никого, точнее, Максима не сдал. И постепенно стал если не нашим, то и не чужаком. А вот с "гаденышем"… Уже дома, переодеваясь, он вспоминал ещё одну стычку с одним юным подонком. "Потом", – отмахнулся он, метнулся к мирно спящей девушке, и повесил на место одежду её отца. Выскочив на улицу, он направился к единственному исправному таксофону. Уже начитавшись и насмотревшись, Макс не хотел звонить ни из квартиры, ни по мобиле.

Холера с раздражением схватил телефонную трубку. Хорошо начальству по радио и в прессе… гм… говорить о вежливости. Раз в год поотвечав на звонки. А каждый день, каждый час? И большинство – на звонки психов или неуёмных сутяг?

Вежливость им подавай! И он заученными фразами начал представляться.

– Это я, – перебил его знакомый ломающийся юношеский голос.

– А, экстрасенс, – перешел на неофициальный тон сыскарь. – Что новенького?

– Хочу поторговаться.

– Нет, братец. Нос у тебя хоть и искривленный, но не в ту сторону.

– Я скажу, где "Москвич", чей он, и где малина, на которой все произошло. Может, там что-то и осталось.

– Что, что, что ты хочешь? – облизывая вдруг пересохшие губы, зачастил капитан.

– Всего лишь адрес. И номер телефона.

– Ну?

– Василий Игнатенко. Алло! Алло! Не слышу! Алло? – кричал в трубку Максим, не понимая молчания на другой стороне провода.

– Жди на лавочке возле своего подъезда. Через полчаса буду, – уже другим, телеграфным тоном ответила трубка и разразилась гудками.