Чтение онлайн

Требование повышенной секретности сначала сыграло отрицательную роль в восприятии германской инициативы на Западе, и особенно в Англии. Чемберлен и так не очень верил в искренность Штреземана, и просьба сохранять особую конфиденциальность еще больше насторожила английского министра. Первым делом он увидел в германском предложении желание начать переговоры за спиной Франции, предотвратить задуманный им англо-французский пакт безопасности и внести раскол между двумя странами 142. Надо сказать, что такое восприятие не стало неожиданным для тех, кто готовил предложение. Передав германскую ноту в Лондон, д’Абернон записал в дневнике: «Некоторые заподозрят в ней стремление Германии создать трудности между Англией и Францией» 143. Действительно, такое впечатление сложилось даже у опытнейшего постоянного заместителя министра Айре Кроу 144, хотя месяцем ранее он сам считал, что пакт о взаимных гарантиях существующих границ, который подписали бы и Германия, и Франция, вполне возможен 145. За свою долгую и успешную карьеру в Форин Офис Кроу прославился умением писать аналитические записки. Вот и сейчас он решил прибегнуть к этому испытанному методу. Правда, составлять такую записку сам он на этот раз не стал, возможно, потому что был к этому времени серьезно болен и переутомлен — Кроу скончался через три месяца, в конце апреля. Он поручил сделать это своему помощнику Гарольду Николсону и остался вполне доволен результатами его труда.

Николсон ответственно подошел к поручению и составил аналитическую записку, озаглавленную им как «Британская политика, вытекающая из положения в Европе». Эта записка оказала серьезное влияние на Чемберлена. Не без налета некоторой художественности изложения (недаром в дальнейшем из-под его пера вышло много замечательных книг) Николсон писал: «Одна половина Европы опасно обозлена, другая половина — опасно боится. Между этими воспаленными эмоциями не прекращаются трения, и различные шаги, воспринимаемые как раздражители, лишь бередят все еще не залеченные раны. Страх порождает провокации, вооружение, секретные союзы, притеснение меньшинств. В свою очередь, это вызывает еще большую ненависть и стимулирует желание к мести, что лишь усиливает страх, последствия которого множатся. Образовался порочный круг» 146. Николсон считал, что защита Франции и Бельгии является важнейшей задачей внешней политики Англии. Та провокационная политика, которую проводила Франции в течение послевоенного времени, была основана на ее страхе, и целью Британии должно было стать искоренение этого страха. Николсон не видел ничего страшного в том, чтобы Германия стала частью новой структуры безопасности в Европе и получила постоянное место в Совете Лиги Наций. В дальнейшем, полагал он, можно было бы вести речь о пересмотре ряда вызывавших неприятие Германии условий Силезского урегулирования и вопросов польского коридора. Но первостепенной задачей, заключал он, должно быть исчезновение страха у Франции 147.

Интересно, что Николсон говорил в своей записке о восстановлении «европейского концерта», от которого Европа отказалась под влиянием идей президента Вильсона еще на мирной конференции в Париже. Сторонником «европейского концерта», основанного на балансе сил, всегда был Айре Кроу. Да и новый глава Форин Офис Остин Чемберлен рассматривался многими как приверженец «концерта», существовавшего в Европе во второй половине XIX века 148. По сути, такой подход был поворотом к «реальной политике» довоенного времени и отводил Лиге Наций второстепенную роль в европейских и мировых делах. Собственно говоря, подобное положение уже и так сложилось, и Форин Офис лишь констатировал это. Никто не собирался читать эпитафию женевской организации, но ей по умолчанию отводилась теперь та роль, которую она и занимала в действительности — всеобщей политической конференции. Прагматичный силовой подход окончательно преодолел отчаянную либеральную попытку идеалистов вроде Вильсона и Сесила построить справедливый всеобщий мир. На практике это означало, что, под аккомпанемент женевских разговоров о необходимости разоружения и всеобщей безопасности, реальная политика возвращалась в кабинеты Лондона, Парижа, Рима, Вашингтона, Токио, а чуть позже — еще Берлина и Москвы.

Торжественное прощание с идеей Лиги было устроено 12 марта 1925 года. В этот день Остин Чемберлен, выступая в Женеве от имени Англии, Индии и британских доминионов, отказался подписывать Женевский протокол. «Убив протокол, — с грустью констатировал Эдуард Эррио, — Великобритания тем же ударом приговорила к смерти и разоружение». Теперь Франции, по его словам, «не оставалось ничего другого, как извлечь хотя бы что-нибудь из специального пакта, предложенного Германией, рекомендованного Остином Чемберленом и в принципе принятого Италией и Бельгией» 149. Впрочем, Эррио напрасно представлял себя жертвой выкручивания рук со стороны Англии. Вскоре после получения 9 февраля предложения от Штреземана Эррио уведомил Чемберлена, что не возражает против взаимных гарантий и включения Германии в Рейнский пакт безопасности 150. Французы опасались, что, отвергнув четырехсторонний пакт с участием Германии, они, как и в 1920 году, останутся вообще без каких-либо гарантий своих восточных границ 151. Правда, Эррио обставлял свою поддержку нового пакта двумя условиями. Во-первых, восточные союзники Франции (Польша и Чехословакия) должны были также получить гарантии своих границ со стороны Германии или, по крайней мере, Германия должна была подписать с ними обязывающее арбитражное соглашение. Во-вторых, Германия должна была безо всяких условий вступить в Лигу Наций. По мнению французов, это означало бы полное и добровольное подтверждение Германией положений Версальского мира. «Германское правительство поймет, что изучение этих предложений не может быть продолжено, пока Франция не представит их на рассмотрение своим союзникам и не достигнет с ними соглашения в целях создания системы безопасности в рамках Версальского договора», — говорилось в ответе Эррио на германское предложение от 9 февраля 152.

Что касается принятия Германии в Лигу Наций, то англичане, естественно, не возражали. Они и раньше были не против этого, а теперь, когда Лига превратилась для них в место произнесения красивых речей, и подавно. С гарантиями Польше и Чехословакии дело было сложнее. Чемберлен сразу заявил, что гарантии Британии не будут распространяться на Восточную Европу. Общественное мнение в Англии недолюбливало поляков. К ним относились с недоверием. Недаром Ллойд Джордж называл их «ирландцами», а генерал Смэтс считал польское государство «историческим провалом». Правда, против германских гарантий Польше Чемберлен не возражал. «У нас, конечно, меньше причин защищать Польшу, чем у вас, связанных с ней специальным договором, — объяснял Чемберлен Эдуарду Эррио. — И все же я пытаюсь стать на ее точку зрения, смотреть с польской колокольни... Я объяснил Скшиньскому (министр иностранных дел Польши. — И. Т.), что гарантийный пакт, обеспечивающий Польшу со стороны Германии, позволил бы ей лучше следить за своими интересами, в том что касается России, и что усиление безопасности Франции усилило бы и ее собственную безопасность» 153. Но свои гарантии Польше Британия давать не собиралась.

Это была большая ошибка. Англия отделяла безопасность Западной Европы от безопасности Восточной. Когда в 1939 году младший сводный брат Остина Невилл Чемберлен постарался ее исправить, было уже слишком поздно. Хотя и в 1925 году в Форин Офис были люди, предвидевшие, к чему такое решение может привести. «Опасность в Европе исходит не с берегов Рейна, — писал Остину Чемберлену историк и консультант Форин Офис Джеймс Хэдлем-Морли, — а с берегов Вислы, не из Эльзаса-Лотарингии, а из польского коридора и Верхней Силезии. В наших интересах предотвратить новый союз между Германией и Россией, союз, который без сомнения будет закреплен нападением на Польшу» 154. Вообще, надо сказать, что те прогнозы, которые делал Хэдлем-Морли в конце 1920-х годов, поражают своей точностью. «Пытался ли кто-нибудь осознать, что случится, если последует новый раздел Польши или Чехословакия будет так обрезана и расчленена, что фактически исчезнет с карты Европы? — задавался он риторическим вопросом. — Вся Европа тотчас погрузится в хаос. Больше не останется никаких принципов, определений или разума в территориальных разграничениях на континенте. Представьте, например, что по каким-то невероятным стечениям обстоятельств Австрия присоединится к Германии; что Германия, используя недовольное меньшинство в Богемии, потребует новых границ, которые простирались бы далеко за (Судетские) горы и включали Карлсбад и Пльзень; что в то же время Венгрия в союзе с Германией вернула бы себе Южные Карпаты. Это было бы катастрофой, и, даже если мы решили бы не вмешаться вовремя, чтобы предотвратить все это, нам пришлось бы вмешаться впоследствии, когда, скорее всего, было бы уже слишком поздно» 155.

В 1925 году многим британским политикам, как и Чемберлену, такое развитие событий казалось маловероятным. На полях записки Хэдлема-Морли Чемберлен написал, что не согласен с ним. «Я провожу гораздо более четкое различие, чем он, между природой наших интересов в Западной и Восточной Европе и между характером влияния или вмешательства, которое мы должны осуществлять в этих двух регионах. Я бы сказал, что в Западной Европе мы являемся партнерами, тогда как в Восточной Европе наша роль заключается скорее в поддержке правопорядка. Наша безопасность в определенных обстоятельствах связана с безопасностью Франции, Бельгии и Голландии... Я бы не стал так крепко связывать нашу судьбу с государствами Восточной Европы, как это делает он. Опять же, какое бы правительство ни существовало в России, я не верю, что серьезная война может разразиться к востоку от Германии, если мир будет твердо обеспечен на ее западных границах» 156. Среди рядовых англичан, кстати сказать, в эти годы было широко распространено обратное мнение — что «основным препятствием европейскому миру и восстановлению является не Германия, а Франция и ее так называемые клиентские государства в Центральной и Восточной Европе» 157.

Задуматься в любом случае было о чем. Немцы не скрывали своих планов даже от французов: «Хотя мы готовы предоставить вам полные гарантии против военной агрессии, — говорили они французскому послу в Берлине, — и можем взять на себя обязательство не нападать на Польшу, ни одно германское правительство не подпишет документ, который обязывал бы нас считать существование данцигского (польского) коридора окончательным решением» 158. Еще яснее высказывался Штреземан, когда убеждал английского посла, что без освобождения Рейнланда и возвращения Данцига «не может быть постоянного мира» 159. В 1925 году, правда, речь не шла о военном нападении. Имелось в виду, что польско-германская граница может быть пересмотрена мирным путем, при помощи плебисцитов и Лиги Наций. В записке, подготовленной в марте бывшим в то время начальником восточного департамента германского МИДа фон Дирксеном, говорилось, что сейчас не время выдвигать требования о возврате Данцига и польского коридора, но позже это должно быть сделано. Дирксен даже уточнял ту территорию, которую полякам надо будет вернуть. Взамен Польше обещался свободный доступ к портам Данцига и Мемеля (через литовский коридор) 160. Летом 1925 года к такому же решению склонялся и Бриан, считавший, что по мирному договору Польша получила «больше, чем она может прожевать» 161. Поляки все больше стали задумываться о том, что возвращение Германии в Европу «может происходить только за их счет» 162. Данцигский коридор стал для Польши сыром в мышеловке. Те политики, что утвердили передачу этой населенной преимущественно немцами территории новой Польше, были уже не у дел, а пришедшие им на смену не собирались гарантировать полякам их западные границы.

Суть происходившего очень точно уловил Ллойд Джордж. В марте 1925 года бывший премьер говорил в палате общин, что на Западе Германия «готова отказаться от всех желаний перемен и заключить совместный пакт, гарантирующий существующее положение. Предлагая арбитраж на Востоке, она не готова заявить, что восточные границы должны стать предметами договоров или арбитража. Она готова сказать, что отвергает идею войны для пересмотра восточных границ, но в отношении этих границ она не готова заявить, что отвергает надежду изменить их однажды путем дружеских переговоров, дипломатических процедур или, быть может, при посредничестве Лиги Наций» 163. То есть Германия обещала не воевать за возвращение польского коридора, но оставляла сам вопрос его будущей принадлежности открытым. А если все-таки при определенных обстоятельствах Германия решится применить силу? Что тогда? Тот же Остин Чемберлен, и не он один, уже в то время прекрасно понимал, что «Германия, хоть и разоружена сейчас, потенциально является крупнейшей военной державой на континенте» 164. Все знали, что Франция с 1921 года была союзницей Польши и обязана была прийти ей на помощь в случае агрессии со стороны Германии. Будет ли при таком развитии событий воевать Англия? И не лучше ли заранее гарантировать польско-германскую границу так же, как и германо-французскую, чтобы немцы сразу понимали, что изменить ее без большой войны не получится?

Еще до подписания Локарнских соглашений Чемберлена много критиковали за пренебрежение к вопросу гарантии польско-германской границы. Его воспоминания показывают, что он трезво оценивал ситуацию. «Было бы беспочвенно ожидать от Германии отказа от всех надежд изменить ее восточные границы, — писал Остин Чемберлен. — Так же беспочвенно, как было, скажем, в 1875 году ожидать, что Франция откажется от чаяний вернуть однажды свои утраченные провинции... Но Германия обязалась никогда не пытаться изменить границу силой оружия и разрешать все разногласия со своими восточными соседями мирным путем» 165. Решающее значение для английских политиков играло, как всегда, общественное мнение, а оно было настроено против каких-либо гарантий безопасности в Восточной Европе. «У нас действительно нет прямых интересов в польском коридоре или в Верхней Силезии, — соглашался с англичанами Чемберлен, — и, конечно, нас не призывают взять какую-то конкретную ответственность в отношении этих территорий. Но кто может с уверенностью предвидеть, что мы останемся полностью безучастными, если там возникнет конфликт?» 166 Впрочем, английское участие виделось Чемберлену скорее политическим или дипломатическим, нежели военным. Уже после подписания Локарнских договоренностей он рассуждал так: «Если Польша неспровоцированно нападет на Германию, франко-польский союз, с учетом соглашения в Локарно, освобождает Францию от любых обязательств прийти ей на помощь. С другой стороны, если Германия беспричинно атакует Польшу, ни один здравомыслящий человек не скажет, что желание Франции прийти на помощь Польше является актом неспровоцированной агрессии, которая одна только приводит в действие нашу гарантию западных границ» 167. Англичане надеялись на силу своего политического влияния, способного предотвратить нежелательное развитие событий. Но этого в итоге оказалось мало.

У Чемберлена было много оппонентов в английском правительстве. «Я теперь ясно представляю себе свою политику, — делился он с сестрой Идой 1 марта 1925 года, — но смогу ли я убедить в ней кабинет? Идет жуткая борьба, которая отнимает у меня много сил и добавляет много забот. Мне непросто проводить свою линию, она встречает сильную оппозицию внутри и вне правительства, поскольку затрагивает основополагающие и важнейшие вопросы, и для ее успеха необходимо время. Я не знаю, каков будет результат, и сейчас я рассчитываю на то, что в критический момент премьер-министр поддержит меня своим авторитетом» 168. Действительно, против английских гарантий Европе выступали многие члены английского правительства — Керзон, Бальфур, Черчилль, Эмери, Биркенхед, Хэнки... Мотивы у них были разные, но все они полагали, что любые гарантии могут вынудить Британию к участию в нежелательном конфликте на континенте. Зато позицию Чемберлена поддерживал Форин Офис, прежде всего Айре Кроу. 2 марта Чемберлену с помощью Стэнли Болдуина с трудом удалось убедить кабинет в необходимости предоставления некоторых гарантий Франции и Бельгии на основе германского предложения 169. Для этого накануне заседания правительства Кроу и Тирреллу пришлось специально встречаться с премьер-министром и убеждать его, что без гарантий французская оккупация Рейнланда может превратиться в бессрочную, и это вызовет окончательный разлад в англо-французских отношениях 170. Болдуин поддержал Чемберлена 2 марта, но на следующий день к нему пожаловал Хэнки и постарался убедить в обратном. После этого Хэнки переговорил еще с Керзоном и Бальфуром, уговаривая их проявить больше твердости в сковывании свободы действий главы Форин Офис. Результатом его активности стал визит Керзона и Бальфура вечером 3 марта в МИДе, где два бывших главы этого ведомства постарались разубедить Чемберлена в разумности английских гарантий 171. Они не знали, что в тот же день Кроу набросал для министра черновик четырехстороннего Рейнского пакта, на сей раз с участием Германии 172.