Чтение онлайн

В первые годы советской власти, предшествовавшие ее дипломатическому признанию, большевики широко прибегали к так называемой «парадипломатии». Под этим словом подразумевается «расчетливое использование недипломатического персонала, различных агентств и возникающих ситуаций для скрытого достижения дипломатических целей» 161. Первые советские дипломаты, формально не являясь таковыми, активно использовали ситуацию с российскими военнопленными и интернированными после мировой войны лицами и работали под прикрытием российского Красного Креста и различных организаций, занимавшихся облегчением участи и возвращением разбросанных по всей Европе людей домой. Была создана специальная организация — Центропленбеж, которая под общим руководством НКИД как раз и проводила эту работу. «Завязать сношения с Болгарией безусловно желательно, — писал Чичерин советским представителям в Чехословакии 11 июля 1921 года, — но делегации должны иметь официальное качество. Раз Болгария заботится о пленных, можно предложить обоюдную отправку представительств по делам военнопленных, но они должны иметь полное официальное качество с иммунитетом и правом шифровок, курьеров, телеграмм, радио. Нас интересует действительное официальное возобновление сношений, хотя бы оно называлось представительством по делам военнопленных» 162.

Российские представительства Центропленбежа и Красного Креста, который также контролировался НКИД, создавались во многих странах Европы. Сменивший Иоффе в Германии советский дипломат В. Л. Копп прибыл в ноябре 1919 года в Берлин как уполномоченный по делам военнопленных. Аналогичный канал для поддерживания отношений с Англией был открыт в Копенгагене, где с ноября того же года по февраль 1920 года. Литвинов обсуждал со специальным посланцем британского правительства Д. О’Грэйди вопросы возвращения домой английских военнопленных, захваченных в годы Гражданской войны. Правда, в инструкциях Форин Офис О’Грэйди предписывалось «воздерживаться от любых политических дискуссий с советскими представителями» и «ни в коем случае не поощрять какие-либо попытки с их стороны вести переговоры по любым вопросам, кроме обмена пленными» 163. Но уже через несколько дней после начала переговоров лорд Керзон писал О’Грэйди: «Я понимаю, что вопрос блокады вполне может стать темой ваших переговоров, и тогда надо так к ней и относиться, и запросить дополнительные инструкции» 164. В дальнейшем О’Грэйди старался, конечно, уходить от обсуждения посторонних тем, но далеко не всегда ему это удавалось. Иногда подобная дипломатия не срабатывала. Французы, например, быстро выслали миссию российского Красного Креста, которая активно интересовалась судьбой интернированных российских граждан, сражавшихся в годы мировой войны в составе французской армии. После этого тот же Литвинов наладил в Копенгагене контакты с Кэ д’Орсе через местного французского консула.

Еще одним каналом парадипломатии стали российские торгово-экономические миссии, которые направлялись на Запад от лица Центросоюза, но на деле контролировались опять-таки НКИД. Западные страны были заинтересованы в торговле с Россией и, как правило, допускали такие миссии на свою территорию. Иногда даже сами приглашали их. «Канадский премьер выразил желание переговорить, — телеграфировал 1 июля 1921 года Красин Чичерину из Лондона, — сегодня при свидании передал приглашение приехать в Канаду. По-видимому, не будет никаких препятствий к организации постоянного представительства в Канаде» 165. Хотя случались и накладки. Англичане не впустили в Лондон хорошо знакомого им Литвинова, собиравшегося попасть туда во главе торговой миссии. А вот другого члена российского правительства, наркома торговли и промышленности Л. Б. Красина они вынуждены были пропустить. Он удостоился даже приема на Даунинг-стрит, 10, где с ним встретились Ллойд Джордж, Бонар Лоу и Керзон. «Великий контакт (с большевиками. — И. Т.) произошел, и Британская империя по-прежнему существует», — иронизировали британские газеты на следующий день после приема в резиденции премьер-министра 166. Красин стал в Лондоне не только торгпредом, но и неофициальным полпредом Советской России.

Это был самостоятельный, не в пример Чичерину, специалист, для которого интересы страны стояли выше идеологических постулатов большевиков. На этой почве у него часто возникали конфликты с руководителями НКИД. «Наш наркоминдел, — писал Красин летом 1921 года своему заместителю по наркомату внешней торговли А.М. Лежаве, — по-видимому, решил тормозить всеми возможными способами завязываемые отношения с Америкой... Политика НКИД есть политика всеобщего запора, и никакой торговли у нас на этой базе не выйдет. Чичерин и Литвинов не понимают, что. наше общее положение начнет улучшаться не раньше, чем мы завяжем отношения с заграницей. НКВТ в первую очередь должен бороться с этой гибельной для республики политикой НКИД» 167. Взгляды Красина на послевоенное восстановление в Европе во многом перекликались с идеями английского экономиста Д.М. Кейнса, о которых говорилось в главе о Парижской мирной конференции. Красин прилагал большие усилия, чтобы организовать поездку в Россию Р Макдональда, собиравшегося в Москву «по поручению Ллойд Джорджа, который в последнее время все более и более склоняется к своей старой идее замирения Европы и всего мира путем втягивания в торговый оборот России с ее ресурсами, сырьем и большим населением» 168. Красин больше других советских руководителей способствовал выходу России из изоляции и началу процесса ее политического признания.

Возвращение России в единую систему международных отношений началось в апреле 1922 года в Генуе. Впервые советское руководство пригласили участвовать в европейском экономическом форуме. Причем Запад особенно подчеркивал, что хотел бы видеть во главе советской делегации Ленина. Это само по себе означало признание, пусть пока и не на дипломатическом уровне. Вождь уже был к тому времени серьезно болен и поехать в Геную не смог, но в подготовке советской позиции на конференции принял самое деятельное участие. Да и в дальнейшем, насколько позволяло здоровье, пристально следил за тем, что происходило в Италии. Генуэзская конференция затевалась для того, чтобы совместно найти выход для буксовавшей после войны европейской экономики. Если у кого и были надежды на ее быстрое оздоровление, то к этому времени они полностью исчезли, и Ллойд Джордж, бывший локомотивом всей затеи, думал решить вопрос с помощью активного вовлечения ресурсов Германии и России в экономику континента. Впервые после окончания мировой войны эти страны должны были совещаться за одним столом с западными Союзниками. «Нам не удалось силой вернуть Россию к здравому смыслу, — признавался Ллойд Джордж в палате общин. — Я надеюсь, нам удастся спасти ее через торговлю. Коммерция обладает отрезвляющим воздействием... Я думаю, что торговля положит конец жестокости, грабежам и ужасам большевизма надежнее, чем любой иной метод» 169. У России в Генуе были свои задачи — наладить экономическое взаимодействие с Западом в целом и попытаться заключить отдельное соглашение, предусматривающее восстановление полномасштабных дипломатических отношений с Германией. Последняя рассчитывала обсудить на конференции проблему репараций. В мае 1921 года Союзники, наконец, выставили Германии окончательный счет на сумму 132 миллиарда золотых марок, и немцы надеялись доказать Франции и Англии, что не в состоянии выплачивать такую гигантскую сумму. Правда, французы наотрез отказались вносить вопрос о германских репарациях в официальную повестку дня конференции, но у немцев сохранялась возможность обсудить эту тему в неформальных переговорах.

Особый интерес к конференции подогревала проблема российских довоенных и военных долгов. Франция, где проживали основные кредиторы старой России, дала свое согласие на участие советских представителей в конференции, имея в виду исключительно этот момент. Более того, французы придумали для большевиков, у которых денег на погашение долгов, естественно, не было, замечательный, как им казалось, выход. В свое время французы настояли на внесении в итоговый текст Версальского мирного договора статьи 116, которая предусматривала, что за Россией оставалось право отдельно требовать свои репарации с Германии. Французы имели тогда в виду деятелей Белого движения, в победу которых они верили весной-летом 1919 года. Но этого в тексте договора не уточнялось, и теперь предоставленное в свое время право в полной мере распространялось на Советскую Россию. Еще до открытия Генуэзской конференции Союзники дали понять России, что последняя может воспользоваться своим правом и расплатиться со старыми кредитами. Немцы, конечно, знали об этом и сильно нервничали. Правда, советская сторона сама предлагала Германии взаимно отказаться от всех претензий и репараций, но немцы опасались, что русские не устоят под напором Союзников и могут польститься на обещания кредитов. У советской дипломатии появлялась прекрасная возможность сыграть на противоречиях Союзников и Германии. Но этим надо было еще суметь воспользоваться.

Генуэзская конференция стала первым большим триумфом советских дипломатов и персонально наркома Чичерина. Вот что произошло в Италии. Англия и Франция заранее подготовили меморандум, в котором речь шла о российских долгах, возвращении национализированной собственности и, среди прочего, упоминалась статья 116 Версальского договора. В Генуе Англия, Франция и Россия решили обсудить эти темы между собой, не приглашая Германию. На конференции был объявлен перерыв на два дня, во время которого немцы не находили себе места. Ведь они приехали договариваться о сокращении и реструктуризации наложенных на них репараций, а вместо этого Союзники вкупе с непонятно откуда и зачем появившейся в Генуе Россией собираются повесить на немцев дополнительное финансовое бремя. Никакой достоверной информации о том, что происходило на трехсторонних переговорах за закрытыми дверьми, у немцев не было. А тут еще и Россия, желая довести немцев до нужной кондиции, умело распространяла слухи о том, что переговоры с Англией и Францией проходят успешно.

Германскому статс-секретарю по иностранным делам Вальтеру Ратенау было от чего хвататься за голову. Ситуация для него осложнялась тем, что сам он стоял целиком и полностью за тесный союз с Западом и совсем не стремился к сближению с Россией. В первые дни Генуэзской конференции Ратенау несколько раз пытался добиться личной встречи с Ллойд Джорджем, чтобы объяснить свою позицию, но у британского премьера никак не находилось времени. Впоследствии он сильно жалел об этом. А пока, через два дня нервного ожидания, в гостинице, где остановилась немецкая делегация, во втором часу ночи раздался телефонный звонок. От лица Чичерина немцев приглашали утром прибыть на срочные переговоры в небольшой лигурийский городок Рапалло, в резиденцию советских участников конференции. Руководители германской делегации, естественно, уже спали, и их пришлось будить, чтобы устроить экстренное совещание. В истории германской дипломатии это ночное обсуждение именуется «совещанием в пижамах» 170. Решено было сделать еще одну попытку связаться с Ллойд Джорджем. Но вначале немцам сказали, что британский премьер еще спит и не велел себя будить, а утром сообщили, что он куда-то уехал и с ним невозможно связаться. Выбора у германской делегации не оставалось, и Ратенау дал команду отправляться в Рапалло. Текст советско-германского договора был согласован экспертами и дипломатами двух стран в считанные часы (он был знаком обеим делегациям, потому что чуть раньше обсуждался ими в Берлине, но тогда немцы отказались его подписывать, надеясь договориться на конференции с Западом), и уже после обеда немцы послали сообщение своему министру, который ожидал результатов их работы в гостинице неподалеку, что соглашение можно подписывать. Самое интересное, что когда Ратенау уже садился в машину, ему сообщили, что звонят от Ллойд Джорджа. Германский министр на минуту задумался. С большим удовольствием он поехал бы сейчас к англичанам. Но приходилось выбирать синицу в руке. Немцам, по крайней мере, не надо было далее опасаться 116-й статьи Версальского договора. «Le vin est tire, il faut le boire (Вино налито и его надо выпить)», — пробормотал Ратенау французскую поговорку и сел в автомобиль. В тот же день, в воскресенье 16 апреля 1922 года, советско-германский договор был подписан. В Европе в этот день праздновали Пасху.

После подписания Рапалльского договора дальнейшие переговоры на Генуэзской конференции потеряли смысл. Больше всех переживал Ллойд Джордж. Он все-таки встретился с Ратенау, чтобы выяснить, как тот посмел подписать соглашение с русскими, предварительно не поставив в известность никого из Союзников. Немец объяснил, что несколько раз безуспешно пытался добиться встречи с Ллойд Джорджем, что дважды за последние дни объяснял сложившуюся ситуацию помощнику британского премьера Фрэнку Уайзу, но все оказалось напрасно. И тут Ллойд Джордж произнес фразу, ставшую чуть ли не идиомой в английском языке: «Да кто такой этот Уайз?!» Так или иначе, но англичане расценили поступок немцев как предательство. В британской прессе началась шумная кампания с требованием наказать Германию, поставить ее в один ряд с большевистской Россией, но это не могло уже ничего изменить. Дипломатическая изоляция Советской России была прорвана, а газетная истерия лишь толкала Германию к дальнейшему сближению с большевиками. Даже убийство Ратенау, павшего через два месяца от рук националистов в Берлине, не могло этому помешать.

Рапалльский договор по-разному воспринимается в историческом сознании европейских народов. Французы видят в нем еще одно свидетельство «коварства» Германии и чуть ли не начало ее реваншистских устремлений. Рапалло «лишило Версальский договор части его силы, — жаловался Клемансо, который к тому времени уже вышел в отставку. — И Франция сама допустила это» 171. Для французских либералов Рапалло — это «символ зловещего германо-советского заговора, направленного против западных свобод» 172. В Британии к Рапалльскому договору относятся тоже негативно. Здесь он воспринимается как «предательство» Германией интересов Запада. Именно так называл случившееся Ллойд Джордж. И не он один. Когда шум всеобщего негодования несколько стих, британцев охватило уныние. Черчилль утверждал впоследствии, что «история кризиса (вызванного мировой войной. — И. Т.) закончилась в 1922 году при всеобщей подавленности» 173. Для Германии Рапалльское соглашение значило вызов послевоенному французскому диктату, попытку проводить самостоятельную линию в мировой политике. Немцы сами не знали еще, куда это их приведет. В частном письме Ратенау называл подписанный им договор «не чем иным, как разрывом с прошлым. Я знаю, — писал он, — что то, что я делаю, перевернет всю мою жизнь, хочу я этого или нет» 174. Он не знал тогда, что для него лично договор станет прощанием с самой жизнью.

Лишь Советская Россия могла чувствовать себя полным триумфатором. Политическая блокада Запада была прорвана. Чичерину удалось отколоть Германию от единого лагеря Западных держав. Правда, для этого пришлось пожертвовать не только получением с нее возможных репараций, но и, что гораздо важнее, задачей разжигания германской, равно как и мировой революции. Далеко не все большевики, не говоря уже о западных политиках, поняли тогда кардинальные перемены, происходившие в советской внешней политике, но Чичерин осознавал их вполне отчетливо. Он хорошо запомнил инструкции Ленина перед Генуей и в самом начале своей вступительной речи на конференции сразу заявил, что нынешняя историческая эпоха делает «возможным параллельное существование старого и нарождающегося нового социального строя» 175. Впервые большевистский чиновник столь высокого ранга публично допускал то, что впоследствии стало одним из основных тезисов советской внешней политики — необходимость мирного сосуществования. Тогда присутствовавшие не обратили на это должного внимания. Что же касается договора с Германией, то, став прорывом для советской внешней политики, он тянул мировую систему назад. Европейцы восприняли его как противостояние диктату Англии и Франции на континенте. Несмотря на то что в договоре не было никаких положений, которые можно было бы воспринимать как вызов, сам факт советско-германского сближения вызывал у многих подозрения. В эпоху, когда надежды большинства народов были связаны с Лигой Наций и построением на ее основе системы всеобщей международной безопасности, договор двух европейских изгоев невольно способствовал расколу Европы и возвращению к довоенному противостоянию. Хотя в этом была не столько вина, сколько беда остававшихся вне Лиги России и Германии.