Чтение онлайн

Оккупация Рура в январе 1923 года привела, однако, совершенно не к тем результатам, на которые рассчитывали французы. Прежде всего немцы были шокированы тем, что французы решились на ввод войск в Рур после того, как Союзники не смогли договориться между собой о порядке взимания репараций. В Германии даже называли случившееся «одним из худших примеров несправедливости в мировой истории» 25. Впрочем, это были слова, свидетельствовавшие скорее об обиде и разочаровании немцев. Они уже привыкли использовать англо-французские разногласия по репарациям с выгодой для себя. И тут вся их предыдущая тактика становилась бесполезной. Пуанкаре решил взимать репарации в одиночку. Хотя формально немцы были правы в своей оценке. Январская конференция в Париже провалилась вовсе не из-за позиции Германии, а потому, что Англия и Франция окончательно разошлись в вопросе о репарациях и межсоюзнических долгах.

Очень быстро обида и непонимание уступили место новой линии германского поведения — пассивному сопротивлению. Немцев возмутил повод, использованный французами и бельгийцами для ввода войск. Союзники не хотели вторгаться просто так — это вполне могло быть расценено мировым сообществом и Лигой Наций как акт агрессии. В Германии, кстати, раздавались призывы обратиться в Лигу за помощью. Поэтому французы постарались придать законность своим действиям. Они обратились в репарационную комиссию с обвинениями Германии в недопоставках угля, рассчитывая опереться на статью Версальского договора, допускавшую применение силы при грубых нарушениях условий мира. Комиссия подтвердила, что Германия недопоставляет ежемесячно около 10% от того количества угля, которое ее обязали поставлять Франции, Бельгии и Люксембургу. Это было правдой, и немцы не спорили. Но немцы делали это на протяжении многих месяцев, объясняя все нехваткой угля, и комиссию всегда устраивали подобные оправдания. Теперь она предложила считать регулярные десятипроцентные недопоставки «грубым нарушением» Германией своих обязательств. Само по себе такое решение было нелепым. Все члены комиссии прекрасно понимали, что выдвинутые претензии никак не тянут на вескую причину для вторжения даже по версальским меркам. Политический подтекст решения комиссии прослеживался слишком очевидно, но против него голосовал лишь представитель Британии 26. Итак, повод был найден. Официальными нотами Франция и Бельгия уведомили Германию, что они посылают своих специалистов (чуть позже собственных инженеров решила отправить и Италия, опасаясь, очевидно, что уголь могут забрать из причитающейся ей доли) на немецкие рудники и шахты, а вводившиеся в Рурскую область военные подразделения будут лишь обеспечивать безопасность их работы. Фактически Франция и Бельгия брали добычу и транспортировку угля в Руре под свой контроль. Мирное население, уверяли французы, от этих действий не пострадает.

Затевая свою авантюру, Пуанкаре явно не ожидал той реакции со стороны Германии, которая последовала. Рурский угольный синдикат не стал дожидаться иностранных специалистов и войск, а сразу же перебрался со всеми бумагами в Гамбург 27. Германское правительство объявило франко-бельгийские действия незаконными и противоречащими условиям Версальского договора. Посол в Париже и посланник в Брюсселе вернулись в Берлин, оставив дипломатические миссии на поверенных в делах. Немцы на всех уровнях отказывались сотрудничать с новыми контролерами. Было официально объявлено, что в создавшихся условиях Германия не может выполнять свои обязательства по поставкам угля, и они остановились. Французы не могли купить уголь даже за деньги. Это был настоящий саботаж, поддержанный населением. Конечно, подобная политика обходилась германскому правительству недешево. Кроме прямых потерь от закрытия шахт и заводов, а также прекращения движения поездов на запад, надо было еще выплачивать пособия тысячам увольняемых рабочих и управленцев. Инфляция сразу скакнула вверх. Если до ввода войск на берлинской валютной бирже давали от 7 до 8 тысяч марок за доллар, то уже к середине января курс поднялся до 50 тысяч 28. Рейхсбанк вынужден был начать валютные интервенции, но его ресурсы были весьма ограничены. Ситуация явно выходила из-под контроля, все больше напоминая экономический коллапс. Экономика Рура, крупнейшей индустриальной базы Германии, встала. От резкого сокращения поставок угля серьезные экономические потери несли и Франция с Бельгией. Политика Пуанкаре терпела полное фиаско. К марту 1923 года стало очевидно, что речь идет о том, кто сломается первым — Германия или Франция. Но Пуанкаре не собирался отступать. Более того, для обеспечения движения поездов на запад французы расширили зону оккупации, дополнительно заняв в феврале крупные железнодорожные узлы Оффенбург и Аппенвайер, крайне затруднив тем самым внутригерманские перевозки между северными и южными регионами.

Первые месяцы рурского конфликта англичане лишь наблюдали со стороны за его развитием. Они всерьез подозревали, что «французы отказались от репараций и занялись расчленением Германии» 29. К тому же у англичан не было реальных возможностей как-то влиять на ситуацию. В самой Англии в октябре 1922 года произошла смена власти, и коалиционное правительство уступило место консервативному кабинету. Вместо Ллойд Джорджа премьер-министром стал серьезно больной Эндрю Бонар Лоу. Все понимали, что новый премьер — фигура временная, и это также ослабляло авторитет возглавляемого им правительства. Глава Форин Офис лорд Керзон называл занимаемую его страной позицию «благожелательным нейтралитетом». «Наша благожелательность, — писал он в конце марта 1923 года, — заключается в том, что, не желая связывать себя с действиями, предпринятыми Францией и Бельгией, Правительство Его Величества на каждом этапе старалось облегчить задачу своим союзникам и не создавать препятствий успешному выполнению их планов. Наш нейтралитет заключается в том, что Правительство Его Величества стоит в стороне от диспута с Германией и воздерживается от занятия чьей-либо стороны в этом противостоянии» 30. За изысканным дипломатическим слогом скрывалось несогласие с политикой Франции и признание неспособности как-то повлиять на нее.

Период ожидания закончился лишь 20 апреля, когда Керзон, один из кандидатов в будущие премьеры, решил, что если он претендует на то, чтобы возглавить правительство, ему следует определиться с позицией по Руру. Выступая в палате лордов, Керзон призвал Германию согласиться с общей суммой репараций и начать их выплачивать, ничего не сказав при этом о выводе оккупационных войск 31. Последовал обмен нотами с Германией и мнениями с Францией. Керзон действовал неудачно. Он не смог добиться от немцев прекращения пассивного сопротивления, а от французов — обещания вывести войска. В июне Керзон объявил французскому послу, что действия его страны незаконны и противоречат Версальскому договору 32, и поручил ведение дальнейших переговоров своему заместителю Айре Кроу. Последний действовал, как всегда, обстоятельно. К августу он подготовил многостраничную записку, в которой детально проанализировал создавшуюся ситуацию 33. Нота Кроу также показывала незаконность франко-бельгийской оккупации, чем вызвала большое воодушевление в Германии. Там всерьез опасались занятия французами Берлина 34. Теперь, с моральной поддержкой англичан, этого можно было не бояться. Но англофранцузские отношения вновь обострились, что выразилось в обмене резкими нотами в августе. В сентябре последовала встреча нового британского премьера Стэнли Болдуина с Пуанкаре в Париже, где, как пошутил Ван-ситарт, «стороны настолько не поняли друг друга, что объявили о полном согласии между собой» 35. Казалось, что Европа находится на пороге нового противостояния.

И тут в европейский конфликт вмешалась Америка. О Соединенных Штатах в Европе, конечно, никогда не забывали. Еще в период Майского, 1921 года, кризиса, чуть было не приведшего к вторжению в Рур, английский посол в Берлине д’Абернон записал в дневнике: «Теперь уже понятно, что никакое урегулирование проблемы мировых взаимных долгов невозможно без участия Америки и уступок с ее стороны» 36. Это прекрасно понимал и Ллойд Джордж, желавший, чтобы американцы вернулись к полноценному участию в европейских конференциях (иногда они присылали своих наблюдателей). «Это помогло бы мне сдерживать французов, — откровенничал с Ридделлом британский премьер. — У меня сейчас очень трудное положение. Французы собираются взять такой курс, который, я считаю, вызовет новый пожар. В одиночку мне тяжело противостоять им. Американцы были бы очень ценными союзниками» 37.

В самих Соединенных Штатах за время, прошедшее после ухода Вильсона из Белого дома, произошли большие изменения. На смену президенту-профессору и неисправимому идеалисту пришел Уоррен Гардинг — «прекрасный образчик высшего американского общества, сильно напоминающий мэра заштатного городка, которого выдвинули на высокую должность. Типичный провинциальный политик хорошего уровня, знакомый с мыслями обычных людей, и с ясными, простыми взглядами, позволяющими ему схватывать суть проблемы. Все это сдобрено большой порцией набожности и банальности» 38. Таким «своим парнем» Гардинг старался выглядеть на публике. А в частной жизни он был известен любовными похождениями и тягой к шикарному образу жизни. Гардинг плохо разбирался в международных отношениях и предпочитал не заниматься внешней политикой. За него это делал Чарльз Хьюз, государственный секретарь Соединенных Штатов, который, в отличие от Лансинга, был полным хозяином в своей вотчине. К моменту назначения Хьюза на пост госсекретаря США успели вернуться назад, к традиционной политике самоизоляции. Президентские выборы осенью 1920 года показали глубокий консерватизм американского общества, его нежелание быть вовлеченным в европейские дрязги. С уходом Вильсона исчезла и аура героической роли Америки в спасении всего человечества от ужасов войны. Хьюзу надо было проявлять осторожность, чтобы избежать упреков в повторении «ошибок» предыдущей администрации. Свою доктрину, провозглашенную им в 1924 году, Хьюз сформулировал поэтому довольно обтекаемо и явно с учетом промахов Вильсона: «Независимость, которая не означает и никогда не означала изоляции. Сотрудничество, которое не означает и никогда не означало союзов или политической вовлеченности» 39.

Соединенные Штаты возвращались в мировую политику, не связывая себя новыми обязательствами и с полной свободой рук.

Хьюз дебютировал на международной арене осенью 1921 года, когда созвал в Вашингтоне международную конференцию по ограничению морских вооружений. Эта конференция всегда занимала важное место в трудах советских историков. Она помогала в нужном идеологическом ракурсе выстраивать всю историю межвоенной мировой политики. «Вашингтонская конференция закончила передел мира, — записали крупнейшие советские исследователи международных отношений в классической “Истории дипломатии”. — В этом смысле она дополняла Версаль» 40. С тех пор определение «версальско-вашингтонская система» послевоенного мироустройства стало само собой разумеющимся клише советской историографии. На самом деле Вашингтонская конференция не занималась переделом мира. Ее главной темой было сокращение морских вооружений, и в этом плане она явилась скорее продолжением двух довоенных мирных конференций, состоявшихся в Гааге в 1899 и 1907 годах. Из других важных решений Вашингтонской конференции было подписание так называемого «трактата четырех» (США, Англия, Франция и Япония), гарантировавшего сохранение статус-кво островных владений в Тихом океане. Отдельное соглашение обязывало японцев оставить Шаньдунский полуостров. Великие державы договорились уважать принцип независимости и целостности Китая и провозгласили отказ от создания в нем своих сфер влияния. На какое-то время Япония, претендовавшая на собственную доктрину Монро в Азии, отказалась от своей «исключительности» и была поставлена в международно-правовые рамки. На «передел мира» это никак не тянуло, и дополнять версальскую систему решениями, принятыми в Вашингтоне, нет абсолютно никаких оснований.

В любом случае дебют Хьюза на мировой арене прошел успешно. Исчезла напряженность в американо-английских отношениях, ощущавшаяся после отказа Сената ратифицировать Устав Лиги Наций. В какой-то степени Англии пришлось пожертвовать своим самым старым союзом — с Японией. Этого требовали задачи сближения с Соединенными Штатами. Хьюз настаивал, что англичанам надо определиться, кого поддерживать — Америку или Японию 41. Из этого, конечно, не следует делать вывод, будто Англия «стояла на стороне» Японии и это могло как-то угрожать американским интересам 42. Когда Хьюз требовал от англичан определиться, он имел в виду совсем другое. Англии надо было решить, будет ли она продлевать союз с Японией (тот все равно истекал в 1921 году) или примет участие в новой системе коллективной безопасности в Тихоокеанском регионе, которая подразумевалась трактатом четырех. Выбор англичан был настолько естественен, что не задел даже японцев. Бальфуру, который когда-то стоял у истоков союза с Японией а теперь возглавлял британскую делегацию на Вашингтонской конференции, оставалось лишь публично заверить американцев в том, что «на свете нет двух других наций, которые так стремились бы к миру и дорожили доброй волей, как два великих народа, говорящих на английском языке» 43. Но главным итогом Вашингтонской конференции стало то, что Америка заявила о своей готовности снова принимать участие в решении мировых проблем.

Следующим делом Хьюз обратился к ситуации в Европе. Он понял, что на европейском континенте очень тесно переплелись вопросы репараций и межсоюзнических долгов, и европейцы не в состоянии самостоятельно справиться с ними. Оставаясь нерешенными, эти вопросы затягивали Европу в новое противостояние. У Америки был прямой повод вмешаться в создавшуюся тупиковую ситуацию — США оставались крупнейшим кредитором многих европейских государств. В декабре 1922 года Хьюз выступил с программной речью в Нью-Хэйвене, где предложил создать комитет независимых экспертов для определения той суммы, которую Германия в состоянии выплатить и путей ее погашения. Свой подход Хьюз подробно изложил многолетнему французскому послу в Вашингтоне Ж.Ж. Жюссе-рану. «Он не думает, — написал в отчете об этой встрече Жюссеран, — чтобы государственные деятели заинтересованных стран могли разрешить этот вопрос, встречаясь непосредственно или через делегатов, ответственных перед министерствами иностранных дел. Он сказал, что правительства связаны взятыми на себя обязательствами, что им приходится учитывать политическую обстановку в своих странах, и, следовательно, их свобода действий ограничена, и весьма трудно разрабатывать финансовый план, который соответствовал бы действительным экономическим условиям. Он выразил надежду, что в этих чрезвычайных обстоятельствах можно найти путь для привлечения к этому делу авторитетного мнения финансовых кругов, организовав встречу видных финансистов различных стран, которые... действовали бы свободно. вне всяких инструкций со стороны министерства иностранных дел. Составленный таким образом план пользовался бы величайшим авторитетом и. получил бы необходимую поддержку финансовых кругов в различных странах» 44.

Европейцы, однако, не спешили принимать предложение Хьюза. Они не очень верили в успех нового комитета. Ведь сколько их уже было создано за время, прошедшее после Парижской мирной конференции! Французы решили добиваться своего силовыми методами, а англичане с беспокойством наблюдали за тем, что из этого получится. Потребовались полгода «пассивного сопротивления» немцев, полный крах германской промышленности, серьезные проблемы у французской экономики и падение франка, чтобы «эксперимент» Пуанкаре был признан неудачным. В октябре 1923 года Керзон обратился к Соединенным Штатам за помощью. Америка «непосредственно и жизненно заинтересована в решении европейской проблемы, — написал он Хьюзу, — уже хотя бы потому, что она тесно связана с вопросом межсоюзнического долга» 45. Хьюз не заставил себя упрашивать, хотя Пуанкаре и пытался выдвигать разные условия. Так на сцене появились американские эксперты Чарльз Дауэс, Оуэн Янг и Генри Робинсон, которым суждено было сыграть решающую роль в финансовом примирении Европы. Все трое были юристами по образованию, но что важнее — банкирами и промышленниками по роду текущей деятельности. К вопросам большой политики в тот момент ни один из них не имел отношения. Дауэс специально подчеркивал, что он выступает не от имени американского правительства или народа, а исключительно от своего собственного 46. Это позволяло рассчитывать не только на его практический опыт, но и на неангажированность.