Чтение онлайн

Конференция открылась 16 июля и продолжалась ровно месяц, до 16 августа. Она проходила в два этапа. На первом Союзники и представители США, присутствовавшие в качестве наблюдателей, рассматривали план Дауэса между собой. Затем, 6 августа к ним присоединилась делегация Германии. 16 августа все участники, включая Германию, согласовали итоговый документ конференции. После этого они разъехались по своим странам и собрались снова в Лондоне 30 августа, чтобы на этот раз подписать итоговый документ. Двухнедельный интервал был необходим для принятия рейхстагом ряда поправок к германскому законодательству, которые позволили привести план Дауэса в соответствие с немецкими законами. Немцам, конечно, не понравилось, что их пригласили присоединиться к участникам конференции только на втором ее этапе 70. Они опасались, что их, как обычно, вызывают, чтобы ознакомить с принятыми решениями. Но Союзники не могли позволить себе выяснять свои отношения при немцах. Хотя, по сравнению со многими предшествовавшими конференциями, Лондонская прошла относительно спокойно, на ней тоже периодически возникали споры между Англией и Францией, а чуть позже — между Францией и Германией. Англичане и французы долго не могли решить, какие меры Союзники должны будут предпринять, если окажется, что Германия нарушает план Дауэса, и кто будет определять эти нарушения. Французы хотели оставить за собой свободу выбора в принятии всех подобных решений, но это не нравилось англичанам, опасавшимся, что в Париже в какой-то момент могут опять прибегнуть к силовым методам. Кроме того, позиция французов категорически не устраивала американских и английских банкиров, как раз в это время рассматривавших в Лондоне вопрос о выделении Германии 800-миллионного кредита. В конечном итоге в дискуссию, которая приобрела острый характер, вмешались американцы. Они предложили вынести вопрос гарантий по кредиту за рамки конференции и рассмотреть его отдельно между представителями Союзников, Германии, репарационной комиссии и банков-кредиторов 71. Кроме этого, госсекретарь Хьюз, который в частном порядке тоже находился в это время в английской столице, дал понять французам, что при сохранении подхода, который был характерен для Пуанкаре, они не смогут рассчитывать на американскую помощь 72. В результате спорные вопросы договорились решать в рамках репарационной комиссии с добавлением к ее составу американского представителя и на условиях единогласного принятия решений.

Еще одна дискуссия возникла о том, следует ли приглашать к участию в таких спорах представителей Германии. Французы опять возражали, доказывая, что по условиям Версальского договора немцы могли только знакомиться с выносимыми репарационной комиссией решениями, но никак не принимать участие в их обсуждении. Но здесь им пришлось уступить. Франция согласилась с тем, что план Дауэса выходит за рамки мирного договора и, следовательно, он не может быть навязан Германии. Поэтому ее участие в спорах по всем вопросам, касающимся плана Дауэса, абсолютно естественно. Вообще, несмотря на возникавшие разногласия, Лондонская конференция отличалась удивительным миролюбием. Не было, как прежде, требований «заставить» Германию принять какие-то условия под угрозой применения к ней очередных санкций. Все понимали, что такой подход исчерпал себя и решать спорные моменты необходимо путем достижения согласия на переговорах. Или, при невозможности договориться, — передавать вопрос на рассмотрение арбитража. В этом плане Лондонская конференция стала поворотным этапом во взаимоотношениях Союзников с Германией. Хотя некоторые принципиальные вопросы на ней решить не удалось.

Когда немецкая делегация появилась в Лондоне, она очень хотела добиться скорейшего вывода оккупационных войск из Рура. Это полностью соответствовало рекомендациям Дауэса. Вначале французы вообще не собирались обсуждать этот вопрос, поскольку он не входил в утвержденную повестку конференции. Но затем все-таки пошли на это. Полностью добиться своего немцам не удалось. Франция согласилась освободить Рур лишь через год, но, в качестве некоторой компенсации, Союзники обещали немедленно вывести Германию из-под санкций 1921 года и уже осенью освободить Дортмунд и ряд важных портовых городов на Рейне 73. Правда, оккупация значительной части Рура продолжалась еще год, как и принудительные поставки угля и кокса во Францию и Бельгию. Но в любом случае после Лондонской конференции Германия снова могла почувствовать себя единым экономическим организмом. 9 сентября были отменены все таможенные барьеры с оккупированными территориями на западе страны, а германские шахты и промышленные предприятия, находившиеся под внешним управлением, возвращены прежним владельцам.

Итак, план Дауэса был одобрен всеми сторонами и стал официальным документом, регулирующим выплату Германией послевоенных репараций. Важно, что в отличие от всех предыдущих решений, этот план не был навязан Германии. Она приняла его добровольно, а значит, исчезал мотив, позволявший в дальнейшем саботировать подписанное всеми финансовое примирение. Участники событий тех лет очень высоко оценивали случившееся. «В течение нескольких месяцев, — писал бывший главный бухгалтер репарационной комиссии Джордж Олд, — проблема репараций прониклась совершенно иным духом. Была создана новая система для их взимания, и будущее Европы, которая еще год назад имела перспективу полной дезинтеграции, предстало в совершенно другом свете» 74. Лидер британских консерваторов Стэнли Болдуин, победив на парламентских выборах в октябре 1924 года, постарался успокоить покидавшего пост премьер-министра Макдональда: «Вы совершили, по крайней мере, одно хорошее дело — провели Лондонскую конференцию» 75. Конечно, многие понимали, что план Дауэса через какое-то время может подвергнуться различным дополнениям и модификациям, но он создавал хорошую основу для дальнейшего урегулирования вопросов, остававшихся открытыми после окончания мировой войны. «Я не даю плану Дауэса больше трех или четырех лет, — написал после окончания Лондонской конференции посол д’Абернон, — затем его надо будет совершенствовать. Но финансовая основа для улучшения дипломатических отношений — налицо» 76. Через шесть лет после завершения мировой войны в Европе, наконец, появлялась надежда на установление прочного мира.

Вслед за финансовым примирением наступал черед следующего принципиального вопроса — обеспечения безопасности восточных границ Франции. Говоря точнее, надо было сделать так, чтобы Франция почувствовала себя защищенной от возможной агрессии в будущем со стороны Германии или хотя бы перестала везде и всюду говорить о наличии такой угрозы. Для этого необходимо было кардинальное улучшение франко-германских отношений. Добиться этого было чрезвычайно трудно. Немцы и французы имели настолько длинную историю взаимной вражды и недоверия, что ждать от них серьезных шагов в направлении дружеских отношений не приходилось. Во Франции хорошо помнили и саму войну, и постоянные угрозы Германии в довоенный период. В свою очередь, в памяти немцев были свежи французские требования на Парижской мирной конференции и постоянные третирования и унижения их страны Францией в течение всех послевоенных лет. План Дауэса был хорош именно тем, что его авторам удалось избежать многочисленных политических ловушек и уложить решение репарационных вопросов исключительно в экономические рамки. Вопросы безопасности, естественно, требовали иного подхода.

Середина 1920-х годов стала временем больших изменений в политике главных европейских держав. С большой политической сцены постепенно сходили политики, причастные к возникновению мировой войны и послевоенному урегулированию. Они слишком долго пребывали на первых ролях. Кто-то из них умирал, другие передвигались на задворки политической жизни. Это был естественный для любого демократического общества процесс. В Англии ушли из большой политики Ллойд Джордж и Бонар Лоу, Бальфур и Керзон. Из французской политики мучительно долго и неохотно уходил Пуанкаре. Покинувший политическую сцену раньше многих других Клемансо с разочарованием наблюдал за тем, что происходило в Европе, и напоминал о себе лишь гневными филиппиками, которыми он изредка разражался из своего политического небытия. Им на смену приходили новые лидеры. Англичане Рамсей Макдональд, Стэнли Болдуин, Остин Чемберлен, французы Эдуард Эррио и Аристид Бриан были, конечно, известными людьми в политике, но никогда не играли в ней главных ролей (за исключением Бриана), и их прошлая деятельность не была связана с той послеверсальской политикой, которую теперь надо было пересматривать.

В Веймарской республике ситуация существенно отличалась. Про Германию первой половины 1920-х годов скорее можно было говорить как об объекте европейской политики, но не ее полноправном субъекте. Там в послевоенные годы происходила настоящая министерская чехарда. Веймарские политики не оказывали большого влияния на европейские дела. Достаточно сказать, что в первые пять послевоенных лет в Германии сменились восемь канцлеров и девять министров иностранных дел. Десятым по счету министром в августе 1923 года стал Густав Штреземан, и ему удалось надолго задержаться на этом посту. В течение шести лет, до самой смерти в 1929 году, Штреземан, этот, как его называл Ванситарт, «лучший из немцев, имевшихся в наличии» 77, олицетворял собой внешнюю политику Германии. Под его руководством Веймарская республика стала постепенно возвращаться в европейскую политику, и Лондонская конференция значительно ускорила этот процесс.

Остин Чемберлен, Аристид Бриан и Густав Штреземан сыграли главные роли в нормализации послевоенной политической жизни в Европе. После Лондонской конференции о том, что делать дальше, думали многие европейские политики, но инициативу следующих шагов взял на себя глава Форин Офис Остин Чемберлен. (Он, кстати, разделил с Чарльзом Дауэсом Нобелевскую премию мира за 1925 год. На следующий год ее получили два других основных участника мирного процесса — Бриан и Штреземан.) Сын Джозефа и сводный брат Невилла Чемберленов, Остин давно играл важную роль в политике консервативной партии Британии. С 1902 года он занимал разные должности в правительствах консерваторов и коалиционных кабинетах. Но напрямую с руководством внешней политикой Великобритании он никогда связан не был. Когда в ноябре 1924 года, после победы консерваторов на выборах, Остин возглавил Форин Офис, «мало кто мог предположить, какие большие дела предстояло совершить Чемберлену на посту министра иностранных дел» 78.

В отличие от своего отца и сводного брата, Остин Чемберлен получил прекрасное образование. После окончания престижной школы Рагби, он поступил в Тринити-колледж Кембриджа, а затем отец отправил его учиться в известную парижскую Sciences Po — школу политических наук. Из Парижа Остин перебрался в Берлин, где в течение года посещал занятия в местном университете. В этих поездках Остин Чемберлен не только совершенствовал французский и немецкий языки, которыми он владел свободно, но и обзаводился полезными для будущего политика связями. Среди его знакомых еще по студенческим временам были, например, Клемансо и даже сам «железный канцлер» Отто фон Бисмарк. У Остина никогда не было сомнений, что отец готовит его к международной деятельности, но так случилось, что он столкнулся с ней уже в зрелом возрасте, когда в шестьдесят один год возглавил Форин Офис. Был у него, правда, короткий опыт руководства министерством по делам Индии в годы войны, но к вопросам мировой политики это имело весьма отдаленное отношение. Чемберлен возглавил Форин Офис в кабинете Болдуина, и это тоже было показательно. Стэнли Болдуин плохо разбирался в вопросах внешней политики и не претендовал на руководство ею. Он «предоставляет мне возможность идти своим путем, — делился в одном из писем Остин Чемберлен, — проводить мою собственную политику и самому преодолевать трудности. Я полагаю, он полностью доверяет мне делать мою работу, и думаю, он сознает, что сам ничего не понимает во внешней политике, и у него нет здесь собственного мнения. В целом мне это нравится, но иногда я хочу, чтобы он проявлял чуть больше интереса и оказывал мне более активную поддержку» 79. Со времени Эдуарда Грея у Британии не было такого самостоятельного главы внешнеполитического ведомства.

У Чемберлена, правда, был другой ограничитель. Те времена, когда в проблемах международных отношений разбирался, главным образом, руководитель Форин Офис, прошли безвозвратно. Парижская мирная конференция и последовавшая за ней длинная череда европейских собраний привели к участию в обсуждении международных вопросов большого количества политиков, многие из которых, как члены британских делегаций, непосредственно присутствовали на этих форумах. Внешняя политика перестала быть уделом одного лишь министра иностранных дел. Многие коллеги по кабинету считали, что разбираются в мировых хитросплетениях никак не хуже главы внешнеполитического ведомства. Тем более, такого неопытного, каким являлся поначалу Остин Чемберлен. Поэтому встречи правительства больше не являлись такими собраниями, где участники выслушивали «политинформацию» профильного министра о мировой политике. В кабинете консерваторов со своими рецептами решения тех или иных вопросов выступали Керзон и Сесил, Черчилль и Эмери 80, руководители Адмиралтейства, главы военного, а с недавних пор еще и воздушного ведомств. Чемберлену приходилось заручаться поддержкой не только экспертов собственного министерства, главным из которых был его постоянный заместитель Айре Кроу, но и привлекать на свою сторону «тяжелую артиллерию» в лице премьер-министра Болдуина. И, конечно, вникать во все тонкости международных отношений и английской дипломатической службы. «Это не просто редкий случай, когда министр так внимательно читает посылаемые инструкции и поступающие телеграммы, — записал после первой беседы с Чемберленом английский посол в Берлине д’Абернон. — Становится почти тревожно от того, как много он делает пометок и запоминает» 81.

Как и Грею, Чемберлену пришлось первым делом заняться отношениями с Россией. Но если задачей Грея была нормализация англо-русских контактов, то Чемберлен вынужден был думать о том, как не разрывать полностью связей с Советским Союзом, которые были только что восстановлены лейбористским правительством Макдональда. Причиной резкого ухудшения двусторонних связей стало так называемое «письмо Зиновьева» английским коммунистам, оказавшееся в распоряжении британского правительства. Было ли в действительности написано такое письмо одним из большевистских лидеров и руководителем Коминтерна, так и осталось неясным, но осенью 1924 года вокруг этого документа в Англии разразился крупный политический скандал, приведший к поражению лейбористов на внеочередных парламентских выборах. Письмо, опубликованное в бульварной The Daily Mail, содержало призыв усилить коммунистическую пропаганду в Англии с целью свержения существующей власти. Советское правительство сразу открестилось от «письма Зиновьева», назвав его «грубым подлогом и дерзкой попыткой помешать развитию дружественных отношений между нашими странами» 82. Существуют свидетельства того, что польский генерал Сикорский хвастливо заявлял о своей причастности к изготовлению письма 83. Многие западные историки также видят в письме «фальшивку, изготовленную, по всей видимости, группой белогвардейцев и польских фальшивомонетчиков в Берлине» 84. Так оно, скорее всего, и произошло, но письмо было выдержано полностью в духе большевистской идеологии и поэтому в Англии в то время к нему отнеслись с доверием. Можно вспомнить, что почти одновременно с англо-советским конфликтом аналогичная ситуация, вызванная прямым обращением Зиновьева к пролетариату Гамбурга, возникла и в германо-советских отношениях. Штреземан был вынужден 29 октября пригласить советского посла и выразить Крестинскому официальный протест 85. В любом случае «письмо Зиновьева» взорвалось за четыре дня до выборов и достигло своей цели. Выборы лейбористы проиграли. Вместе с этим был отозван с ратификации в парламенте договор об основах взаимоотношений между СССР и Великобританией, который был подписан в августе после переговоров, длившихся полгода. Намечавшийся обмен послами был отложен, и англо-русские отношения остались замороженными еще на пять лет.