Чтение онлайн

Самым ярким примером провала КПГ стала реакция партии на франкобельгийскую оккупацию Рура. Казалось, не могло быть более серьезного повода для вооруженного выступления. Тем более что оккупация началась в дни работы VIII съезда партии. Ввод войск Антанты всколыхнул всю Германию, и было естественным ожидать, что коммунисты воспользуются протестными настроениями. Но пока они дискутировали и согласовывали вопрос о том, как им относиться к событиям в Руре, протестную инициативу успешно взяло в свои руки правительство, организовавшее массовое «пассивное сопротивление». КПГ же ограничилась красиво звучавшим, но малопонятным руководством Клары Цеткин: «Мы должны нанести поражение Пуанкаре в Руре. Но это возможно, лишь нанеся поражение Куно (канцлер Германии. — И. Т.) на Шпрее. А Куно можно победить на Шпрее, если немецкие рабочие победят Пуанкаре в Руре» 23. На практике это приводило к крупным просчетам. Когда, например, 31 марта тысячи рабочих Круппа в Эссене попытались помешать французским войскам конфисковать заводские грузовики, подвозившие рабочим продукты питания, оккупанты открыли огонь. Было много убитых и раненых. КПГ, руководствуясь директивой Клары Цеткин, не придумала ничего лучше, как возложить вину за произошедшее поровну на «французских милитаристов» и «германских провокаторов-националистов», а рабочим посоветовала остыть и «не поддаваться на фашистские провокации» 24. Естественно, такая позиция не добавила КПГ популярности среди рабочих. Получался замкнутый круг, выход из которого коммунисты искали более полугода. До тех пор, пока Зиновьев в Москве не решил, что поднимать восстание все-таки надо. Впоследствии сам он, желая снять с себя ответственность за провал вооруженного выступления и, видимо, не понимая всей нелепости своего повествования, так говорил об этом на 13-й партийной конференции РКП(б) в январе 1924 года: «Должен сказать вам, товарищи, что за наши взгляды, особенно в германском вопросе, ответственность несет весь Центральный Комитет Российской Коммунистической Партии, и превыше всего Политбюро. Этот вопрос затрагивает Россию очень сильно... Представители Центрального Комитета в Коминтерне должны были обсуждать вопросы германской революции во всех деталях на Политбюро» 25.

Но даже после того как в июле Зиновьев все-таки решил, что массовые демонстрации, которые могут вылиться в восстание, необходимы, ничего не произошло. Радек продолжал инструктировать немецких товарищей, что им надо действовать совместно с социал-демократами и обойтись без массовых уличных протестов. «Президиум Коминтерна советует вам не участвовать в уличных демонстрациях 29 июля (на этот день левые силы Германии намечали проведение единого антифашистского дня. — И. Т.), — говорилось в телеграмме Радека германским коммунистам. — Мы опасаемся западни» 26. Радека в этом вопросе поддержал Сталин 27, который уже тогда рассматривал Коминтерн и зарубежные компартии как мощное оружие в руках Советского государства, а не средство для продвижения мировой революции. Собственно говоря, Радек пытался действовать в соответствии с решениями 3-го и 4-го конгрессов Коминтерна, наметивших создание рабочего правительства в Германии на основе широкого участия левых сил. Один из лидеров правых в КПГ Брандлер объяснял задачу партии так, чтобы «социал-демократические лидеры под нажимом масс прекратили быть левым крылом буржуазии и стали правым крылом рабочих» 28. Чуть раньше, после 2-го Конгресса Коминтерна в 1920 году, КПГ уже удалось расколоть партию независимых социал-демократов и присоединить к себе большую ее часть 29. Именно тогда КПГ из малозначительной политической секты превратилась в серьезную партию. Теперь коммунисты хотели проделать тот же фокус и с основной партией социал-демократов. Более того, в июле, на заседании исполкома Коминтерна Радек, уже по собственной инициативе, призвал расширить политическую базу будущего рабочего правительства Германии и включить в него мелкобуржуазных националистов, что фактически открывало дорогу для союза с нацистами, поскольку их главной социальной опорой являлась именно эта часть населения. В позиции Радека не было ничего странного. Там, где недалекий Зиновьев видел лишь сомнительные перспективы мировой революции, лучше информированный Радек пытался найти платформу для стабилизации положения в Германии, ставшей после Рапалло единственной дружественной большевикам державой на Западе. Все это вносило сумятицу в ряды немецких коммунистов и способствовало брожению внутри партии.

В августе, когда забастовочное и протестное движение охватило всю страну и правительство Куно вынуждено было уйти в отставку, большевики, наконец, сообразили, что в Германии, согласно теории Ленина, сложилась революционная ситуация. Опять последовали обсуждения и согласования в политбюро РКП(б) и руководстве Коминтерна. Тем временем в Германии появилось новое правительство. На этот раз во главе с председателем Немецкой Народной партии Густавом Штреземаном. И одним из первых шагов нового канцлера стало приглашение социал-демократов на ключевые посты в правительстве. В новый кабинет вошли, наряду с представителями Партии Центра и Демократической партии, четыре социал-демократа. Этим Штреземан решал задачу, как он сам говорил, «отделения умеренного, конституционного крыла социал-демократов от радикалов» 30. О решительности намерений нового канцлера говорил тот факт, что он хотел, чтобы военным министром в его кабинете был человек, подобный Носке, который подавил восстание спартаковцев в январе 1919 года 31. В итоге во главе министерства остался занимавший этот пост и в предыдущем правительстве Гесслер, в решимости которого также не было сомнений. С приходом нового правительства, получившего название «большой коалиции», дела коммунистов покатились под гору. Их популярность, бывшая на пике в июльские дни массовых протестов, поползла вниз. Членство в партии сократилось с 294 230 человек в сентябре 1923 года до 121 394 в апреле следующего 32. Были еще волнения в Тюрингии и Саксонии, где коммунисты даже вошли в местные земельные правительства, было октябрьское восстание в Гамбурге. Троцкий еще надеялся на очередную ноябрьскую революцию, желая приурочить ее к годовщине большевистского переворота, но все это оказалось лишь судорогами так и не состоявшейся новой германской революции.

Немецкие коммунисты оказались в сложном положении еще в 1922 году, после советско-германского сближения в Рапалло. Они очутились между трудно совместимыми интересами — Советского государства и мирового коммунистического движения. Собственно говоря, Радек и Зиновьев как раз и выражали эти различные интересы. (Радек, кстати, до Рапалло придерживался тех же взглядов, что и Зиновьев, и сам неоднократно подталкивал немецких товарищей к активным действиям.) Для большевиков в середине 20-х годов настали тяжелые времена. Они оказались без своего вождя. Ленин сначала серьезно болел и отошел от дел, а затем его просто не стало. Вождь и сам часто ошибался в отношении Германии, но, надо отдать ему должное, имел смелость хотя бы косвенно признавать свои промахи и обычно старался их исправить. Его менее одаренные соратники, которые еще при живом вожде развернули борьбу за власть, ошибались гораздо чаще, и уж точно никогда не признавались в этом, опасаясь слететь с политического олимпа. В результате каждый продолжал гнуть свою линию, а человека, способного найти компромисс и всех примирить, уже не было. Можно сказать, что в Советской России в это время правая рука часто не знала, что делала левая. Иногда доходило до курьезов. В Москве, например, могли наградить орденом Красного Знамени коммуниста Макса Гёльца, грабителя и насильника, уехавшего в СССР после отбытия наказания в Германии, что, естественно, вызвало у немцев негодование 33. Впрочем, этот конкретный случай произошел уже после Локарно, когда в России перестали говорить о «духе Рапалло».

Вообще, получилось так, что период наибольшего сближения между Советским Союзом и Веймарской республикой пришелся как раз на время ожидания скорой пролетарской революции в Германии. Это, конечно, создавало огромные трудности как для людей, отвечавших за внешнюю политику Советского государства, так и для немецких коммунистов. Действительно, трудно было совместить официальные заверения Чичерина о «неуклонном стремлении к дальнейшему развитию установившихся с Германией дружественных отношений в соответствии с договорами», содержавшиеся в ноте наркома от 23 июля 1923 года 34, с письмом Зиновьева немецким коммунистам, отправленном спустя всего три недели, 15 августа. В нем говорилось: «Кризис приближается! Решающие события неизбежны!.. КПГ должна молниеносно настроиться на грядущий революционный кризис... Ставка очень высока. Момент, когда все решает смелость, становится все ближе» 35. Советский посол (полпред) в Германии Н.Н. Крестинский ходил на официальные встречи и приемы, где уверял немцев в неизменной дружбе Советского Союза и требовал от немецкой стороны того же, а одновременно, как и Иоффе во времена своего посольства, помогал готовить вооруженное восстание против существующей власти 36. Любопытно, что когда немцы все же отваживались на протесты по поводу очередных призывов Зиновьева к германскому пролетариату, Крестинский, ни мало не смущаясь, объяснял Штреземану, что Зиновьев не является членом советского правительства и по своему положению может быть приравнен к депутату рейхстага 37. Большевики уже успели привыкнуть к собственному двуличию. Теперь они пытались приучить к нему немцев.

Как ни странно, все это мало сказывалось на германо-советских отношениях. И совсем не потому, что официальные лица Германии не догадывались о том, что происходит. «Способствовать поддержанию дружественных отношений с правительством, чьи методы были столь отвратительны и связаны с поощрением подпольной деятельности Коминтерна, — вспоминал о том времени германский дипломат фон Дирксен, — казалось нам почти извращением» 38. Но изолированная от западного мира и униженная Германия сама нуждалась в таком сильном партнере, как Советский Союз. Только так неудачники мировой войны могли ощущать себя по-прежнему великой державой. Создатель нового германского рейхсвера генерал фон Сект признавался, что его больше интересует «моральный эффект» Рапалльского договора. «Этот шаг, — писал он в частном письме, — означает первое и очень важное улучшение международного положения Германии. Поскольку многие полагают, что договор содержит больше, чем в нем есть на самом деле. В нем нет никаких военно-политических пунктов, но многие подозревают, что такие пункты есть. Разве это в наших интересах развеивать столь выгодный мираж?» 39 Это хорошо понимали и большевики. Ленин говорил на VIII съезде Советов, что условия Версальского мира «толкают» Германию на сближение и что «единственное для нее средство спасти себя — только в союзе с Советской Россией, куда она и направляет свой взгляд» 40. Были, конечно, у Германии и вполне материальные интересы к Советской России. В условиях затрудненного доступа немецких товаров на европейские рынки она казалась многим немцам очень важным потенциальным торговым партнером. Германо-советский торговый договор был подписан еще в мае 1921 года, то есть до Рапалло. Правда, надежды, которые на него возлагались, долго не могли реализоваться, так как финансовые возможности и Германии, и Советского государства были в то время сильно ограничены.

Куда более важным аспектом советско-германских связей в те годы было военно-техническое сотрудничество. Многие запреты, наложенные Версальским договором, можно было обойти с помощью Советской России и не участвовавших в войне нейтралов, и Германия активно пользовалась этими лазейками. Веймарская республика организовала в СССР производство таких вооружений, которые не имела права делать на своей территории (в Филях был построен авиационный завод Юнкерс, в Самаре — химическое предприятие Берсол по изготовлению отравляющих веществ, а в Туле, на Путиловском заводе в Петрограде и на Ладоге ежегодно производилось 300 тысяч артиллерийских снарядов для Германии) 41. Кроме этого, Россия предоставляла Германии возможность обучать и готовить военных летчиков и танкистов, что также нельзя было делать собственно в Германии. Взамен немцы делились с Советской Россией некоторыми военно-техническими секретами и помогали обучать советских военнослужащих. С немецкой стороны начавшиеся в конце 1921 года переговоры с представителями наркоматов обороны и внешней торговли в обстановке полной секретности часто вел сам глава рейхсвера генерал фон Сект, и он же вместе с другими посвященными генералами «были самыми стойкими и надежными приверженцами дружбы с Россией» 42. «Мы хотим две вещи, — объяснял Сект свои цели, — укрепить Россию экономически, политически и, следовательно, в военном отношении. Усиливая возможного будущего союзника, мы усиливаем самих себя. Вдобавок, мы хотим усилить самих себя непосредственно. На первых порах, осторожно помогая создать для себя, на случай необходимости, технически обслуживаемую военную промышленность в России» 43. Даже рейхсканцлер Йозеф Вирт был поставлен в известность о военном сотрудничестве с большевиками лишь когда оказалось, что без правительственного финансирования осуществить его будет невозможно. «Всякий раз, когда наша западная политика садится на мель, — согласился с военными Вирт, — вполне разумно попробовать что-то на Востоке» 44. Все было настолько секретно, что из германских дипломатов в курсе происходящего были лишь отвечавший за работу восточного направления статс-секретарь министерства барон фон Мальцан и посол в Москве Брокдорф-Ранцау.

В 1926 году СССР публично признал нахождение германских военных заводов на своей территории, утверждая, правда, что они производят продукцию исключительно для нужд Красной армии 45. Еще раньше, после франко-бельгийской оккупации Рура, Германия перестала допускать на свою территорию проверяющих как проходит германское разоружение военных специалистов из Франции и Бельгии, а англичане тогда сами отказались от подобных инспекций 46. Это сильно облегчало военное сотрудничество Германии и СССР. Однако в 1924 году, перед Лондонской конференцией по принятию плана Дауэса, Франция и Англия потребовали возобновить работу международных военных контролеров. Чтобы не ставить решение вопроса с репарациями под угрозу, Штреземан вынужден был согласиться с этим требованием, хотя на практике немцы продолжали всячески препятствовать военной инспекции своей территории. «Германия не в состоянии вести даже оборонительную войну, — уверял западных оппонентов Штреземан, — поскольку не имеет ни противогазов, ни самолетов, ни артиллерии, ни танков... Мы не смогли бы защитить себя даже от вторжения Польши или Чехословакии» 47. В октябре 1924 года в западной печати появилась статья генерала Моргана, утверждавшего, что в распоряжении фон Секта находится полмиллиона военнослужащих (вместо 100 тысяч, положенных по условиям Версальского мира), получивших подготовку после 1921 года 48. Дальше препятствовать появлению западных военных контролеров было уже невозможно, и Штреземан согласился на «генеральную инспекцию», подразумевая, что она станет последней. Инспекция длилась до конца 1924 года и выявила много нарушений, которые были использованы французами и англичанами как повод для продления оккупации своих зон по Версальскому договору.

Надо сказать, что Советская Россия была далеко не единственной страной, помогавшей в обход условий Версальского договора возрождать военный потенциал Веймарской республики. Новые немецкие подводные лодки, хранившиеся в разобранном виде на складах военно-морской базы в Киле, строились в Финляндии, Голландии и Испании 49. Двигатели и различные компоненты авиационной техники производились в Швеции и Швейцарии 50. Так что перевооружаться Германия стала задолго до прихода Гитлера к власти, хотя масштабы этого перевооружения были, конечно же, не сопоставимы с теми, что появились при нацистах. Что касается СССР, то его военно-техническое сотрудничество с Германией было прервано по советской инициативе, вскоре после прихода нацистов к власти 51. Причин тому было несколько, но одной из главных стали гонения на коммунистов, начавшиеся в Третьем рейхе. Гитлер не хотел свертывать сотрудничество с СССР. В одном из своих первых выступлений в качестве канцлера он говорил: «Правительство Рейха готово развивать с Советским Союзом дружеские отношения, выгодные обеим сторонам. (Но) борьба с коммунизмом в Германии является нашим внутренним делом, в которое мы не потерпим вмешательства извне» 52. Сталин не принял такой формулы и прервал военные связи с Германией. Хотя отдельные германские инженеры приезжали в СССР для оказания помощи в строительстве подводных лодок и танков и в 1933, и в 1934 годах 53.

К этому времени не только Веймарская республика превратилась в Третий рейх, но и СССР стал другой державой. «Романтика» первого десятилетия советской власти, с ее ожиданием мировой революции, бесконечными диспутами между большевиками на самые разные темы экономики, политики и культуры, участием в этих дискуссиях многочисленных зарубежных коммунистов, аккредитованных при Коминтерне, канула в лету. С укреплением личной власти Сталина Советский Союз постепенно превращался из enfant terrible мировой политики в ее полноценного участника, хорошо усвоившего правила игры и пытавшегося совместить их со своей тоталитарной сущностью. Советские наркоматы стали четко структурированными органами исполнительной власти с налетом идеологической мишуры. Не избежал подобной участи и НКИД, оттеснивший Коминтерн от вмешательства в свои дела. Зиновьев и Радек уже не могли, как раньше, безответственно вторгаться в советскую внешнюю политику. Со страниц центральных газет они еще пытались излагать свои мысли, но вынуждены были подстраиваться под генеральную линию советского руководства, которая все больше отождествлялась со Сталиным.

Новый советский вождь не был «своим человеком» в международном коммунистическом движении. К началу восхождения к власти он был практически неизвестен за пределами СССР. Сталин не знал иностранных языков и не мог напрямую общаться со многими зарубежными коммунистическими лидерами (с теми, кто не владел русским). Зато с ними легко общались многие из тех большевиков, которые стали теперь соперниками Сталина в борьбе за власть. У подозрительного по натуре человека, каким был новый лидер, это вызывало опасения и тревогу. Что могли затевать «соратники» в сговоре с зарубежными коммунистами, многие из которых были очень популярны в Советском Союзе?! Джордж Кеннан считал, что подозрения привели Сталина к сомнениям — а «стоит ли поощрять зарубежные компартии к попыткам захвата власти»? Ведь тогда они могут выйти из-под контроля, а то и выступить против вождя 54. С этим утверждением можно, конечно, спорить, но фактом остается то, что с конца 1920-х годов зарубежные компартии перестали находиться на острие борьбы за мировую революцию. Последняя вообще откладывалась на неопределенное время. Теперь Сталин и его новые соратники, которые также не имели отношения к мировому коммунистическому движению и не владели иностранными языками, выдвинули теорию о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Для германских коммунистов этот поворот имел серьезные последствия. Они превращались из революционного авангарда Коминтерна в орудие советской дипломатии. Те, кто не понял сталинский маневр, не принял его или был слишком тесно связан с прежней коминтерновской «вольницей», были обречены.