Чтение онлайн

Считается, что Веймарская республика появилась на свет 31 июля 1919 года, когда избранное еще 19 января Национальное собрание Германии приняло текст Конституции нового государства, заменившего рухнувшую Германскую империю. Произошло это событие в Веймаре, небольшом городке, расположенном в Тюрингии. Хотя реально рождение нового германского государства следует отнести к февралю 1919 года, когда в Веймар, подальше от охваченного беспорядками Берлина, перебрались только что избранные депутаты Учредительного Национального собрания. В Берлин, в историческое здание Рейхстага, германские парламентарии возвратились только в мае, но новую Конституцию отправились принимать в Веймар. Отсюда и название. Оно может невольно вводить в заблуждение. Если согласиться с датой рождения 31 июля, то непонятно, кто тогда ратифицировал Версальский мирный договор. Впрочем, это не единственная коллизия в истории Веймарской республики. Официально страна продолжала, как и во времена Империи, называться Германским государством (Deutsches Reich). Пришедшее на смену Веймарской республике нацистское государство также именовалось Рейхом. В немецком языке слово Reich имеет значения и государства и империи. Возникавшая в связи с этим лингвистическая путаница полностью компенсировалась исторической преемственностью. На смену одному Рейху приходил другой. «С исчезновением Короны Рейх утратил точку опоры», — утверждал рейхсканцлер Франц фон Папен 1. Но тот же Рейх сам являлся такой точкой опоры. Веймарская республика стала новым Рейхом, что значительно облегчало немцам жизнь. Перед их глазами не разворачивался пугающий калейдоскоп перемен, как это было, например, в России, где на смену монархии пришла республика, которая очень быстро уступила место Советам. У немцев всегда оставался Рейх. С февраля 1919 года им стала Веймарская республика.

Первое демократическое государство в истории Германии имело все шансы стать успешным. С войной было покончено. В промышленность и сельское хозяйство возвращались сотни тысяч демобилизованных немцев. Учитывая традиционные германские дисциплину и трудолюбие, можно было не сомневаться, что, при условии финансовой стабилизации, подъем экономики не заставит себя долго ждать. Правда, для этого необходимо было восстановить в стране элементарный порядок. Ситуацию пытались раскачать германские большевики — спартаковцы. Вот как описывал жизнь Берлина в январе 1919 года британский офицер, прибывший в столицу Германии с контрольной миссией: «Грязь, беспорядок, танцы и смерть! Город выглядит мерзко. Движение хаотично, поскольку отсутствует полиция, чтобы контролировать его. Все танцевальные залы набиты людьми, и когда музыка прерывается, становятся слышны взрывы снарядов и ружейная стрельба снаружи. Там спартаковцы и республиканские части убивают друг друга» 2. Благодаря решительным действиям социал-демократическому правительству в союзе с армейским руководством удалось подавить январское вооруженное восстание и ликвидировать самую опасную попытку коммунистического переворота в зародыше. Социал-демократы сумели пресечь и сепаратистские тенденции в ряде германских областей, прежде всего в Баварии, где недолгое время был популярен лозунг «Бавария для баварцев». После всех пережитых волнений, связанных с поражением в войне, ликвидацией монархий (имперской и королевско-княжеских), предотвращением быстрой большевизации страны, ситуация в Германии весной 1919 года стала успокаиваться. Произошли еще, правда, вспышки насилия в Берлине 7-8 марта, но они были жестоко подавлены властью. Интересно, что в тех местах, где германские большевики-спартаковцы (вместе с независимыми социалистами) сумели мирно закрепиться, все было тихо. «В Дюссельдорфе все абсолютно спокойно, — записал 24 февраля британский журналист Морган Прайс. — Никто бы не подумал, что городом управляют спартаковцы. Магазины открыты, театры и кафе полны людей. Коммунизм не так уж и страшен для дюссельдорфской буржуазии» 3. В течение почти полугода после подписания перемирия немцы были больше озабочены выяснением классовых отношений, нежели мирным соглашением с победителями. «Большинство членов Национального собрания не слышат ничего, кроме голоса улицы», — с грустью записал в те дни будущий канцлер, а затем многолетний министр иностранных дел Веймарской республики Густав Штреземан 4. К апрелю 1919 года временно замерли и классовые бои.

Никто толком не знал, какие условия мира готовили победители в Париже, но многие, несмотря на жесткие условия перемирия, продолжали надеяться, что мир будет основан на «Четырнадцати принципах» президента Вильсона. «Когда вы приводите город в порядок, — объяснял бельгийскому эмиссару Вальтер Ратенау, германский промышленник и будущий министр иностранных дел, — вы не изолируете нездоровые кварталы. Вы проводите туда свет, даете воду и прочие, необходимые для жизни вещи». Поэтому «сначала накормите людей, наведите порядок, дайте работу, восстановите чувство европейской солидарности. Именно эти проблемы должны сейчас заботить все ответственные умы» 5. Ему вторил Карл Гельферих, известный немецкий финансист, недолгое время после убийства Мирбаха побывавший послом Германии в большевистской России. «Я не думаю, что они (победители. — И. Т) решатся на такое преступление, — прокомментировал он вопрос о возможных репарациях. — В любом случае многого вы не получите» 6. В Германии почему-то считали, что Антанта не поступит с немцами так же, как сами они поступили с Россией в Брест-Литовске годом ранее. «Мир будет зависеть от условий, которые будут нам предложены, — полагал бывший в ту пору министром иностранных дел Брокдорф-Ранцау, не допускавший и мысли о том, что этот мир будет продиктован. — Германия ожидает справедливого мира. Сейчас у нас нет идеи реванша. Если она и существует, то только в умах очень незначительного меньшинства. Но если Антанта, и в особенности Франция, станет проводить ту политику, к которой она склоняется все больше, мысль о реванше возникнет и уже никогда не умрет» 7. Были, конечно, в Германии и те, кто сомневался в доброй воле победителей. «Я не питаю иллюзий о том, будто Ллойд Джордж и Клемансо предложат приемлемый мир, уже хотя бы потому, что мы являемся социалистической республикой», — заявлял иностранным журналистам военный министр Веймарского правительства, социал-демократ Густав Носке 8. Но таких скептиков было все-таки меньше. К тому же они редко высказывались публично, опасаясь, очевидно, лишний раз задевать тех, кто в Париже определял участь побежденной Германии.

Все изменилось в начале мая, когда в Берлине узнали, наконец, условия мира, которые с Германией никто не собирался даже обсуждать. Они вызвали возмущение всех слоев общества и всех политических партий. Сбывались мрачные предсказания Штреземана, который еще до подписания перемирия отмечал: «Я совершенно не доверяю Вильсону. Он будет требовать от нас одну уступку за другой, пока мы не сдадимся безоговорочно и не окажемся беззащитными перед наступлением Антанты, как кусок материи под ножницами портного» 9. В подавляющем большинстве немцы были против подписания унизительного для них мирного договора. Многие горячие головы считали даже, что борьбу надо продолжить, хотя ни сил, ни средств для этого не было. «Да отсохнет та рука, которая наденет на нас эти оковы!» — гневно заявлял канцлер Шейдеман 12 мая в эмоциональном выступлении на заседании Национального собрания под бурные аплодисменты собравшихся депутатов 10. Лишь независимый социал-демократ Гуго Гаазе считал, что договор надо подписывать. Но он, как и многие из его радикальных соратников, исходил из ожидания скорой мировой революции, которая аннулирует Версальский мир. Подавляющее большинство социал-демократов и представители всех буржуазных партий выступали против подписания предложенных Германии мирных условий. Как записал в конце мая в дневнике М. Ф. Прайс, корреспондент британской газеты The Daily Herald в Берлине, они «предпочитали позволить Союзникам войти в Германию и посмотреть, что те смогут извлечь из того дьявольского котла, который сами же и заваривали» 11.

Особняком стояли коммунисты. Их представителей не было в Учредительном Национальном собрании, и выразить свою позицию КПГ могла лишь уличными акциями протеста. После поражений зимне-весенних вооруженных выступлений КПГ их новый лидер Пауль Леви опасался очередной неудачи, которая могла стать губительной для партии. Немецким коммунистам, конечно же, не нравился Версальский мир, но их руководство призывало выжидать. «Перед пролетариатом не стоит задача взять власть в свои руки и таким образом перехватить у буржуазии опасную ответственность за мирный договор, — говорил Леви в воззвании к партии 11 июня. — В нынешней ситуации необходимо безусловно избегать любых действий, которые могли бы рассматриваться как борьба за власть». А через неделю, опасаясь призывов радикальных элементов в партии, Леви уже категорично призывал: «Сейчас не время пролетариату вступать в борьбу... Остановитесь! Не дайте втянуть себя в провокацию!»12 Руководители КПГ хорошо понимали принципиальное различие ситуации в Германии от той, что была в России полутора годами ранее. Большевики сначала захватили власть, а затем, чтобы ее удержать, предложили враждебной коалиции мир. Германским коммунистам в случае захвата власти предстояло бы нести ответственность за мир, уже продиктованный Германии. Леви, который был сторонником парламентских форм борьбы, понимал, что силой противостоять навязываемым Германии условиям мира невозможно, и любое открытое неповиновение может привести лишь к установлению диктатуры в Германии, что значительно осложнило бы жизнь левым силам.

Как всегда, неоднозначную позицию заняли германские военные. Самый знаменитый и влиятельный из них, Пауль фон Гинденбург, признавал, что у Германии нет сил противостоять версальским условиям мира, но демагогично заявлял о том, что лучше погибнуть, чем подчиниться диктату. Для германской армии Гинденбург оставался знаменем. Его репутацию надо было сохранять для будущего возрождения страны. В мае-июне 1919 года эту неблагодарную миссию взял на себя генерал Вильгельм фон Грёнер, сменивший в последний месяц войны Людендорфа на посту обер-квартирмейстера Генерального штаба. Грёнер убеждал патриотически настроенных офицеров, что сопротивление Антанте бессмысленно, и советовал гражданским политикам подписать договор, несмотря на его унизительный характер. Впоследствии он объяснял свою позицию именно стремлением сохранить репутацию Гинденбурга ценой собственной 13. Далеко не все германские генералы разделяли здравые мысли Грёнера. Генерал Георг фон Маркер, отвечавший за безопасность правительства и вновь избранного Национального собрания, открыто заявлял депутатам, что его люди не станут защищать политиков, подписавших и одобривших позорный договор, и не смогут далее гарантировать соблюдение законности и порядка 14.

Безусловно, многое из того, что говорилось в Германии в те дни, было продиктовано переполнявшими немцев чувствами отчаяния и негодования. Но события мая-июля 1919 года стали родовым пятном Веймарской республики. Они сформировали тот эмоциональный фон, который сопутствовал ей в течение всех лет существования. На все последующие события в Германии стало принято смотреть сквозь призму Версальского договора. Если сразу после его подписания кто-то из Союзников еще тешил себя надеждой, что немцы хотя бы внешне смирятся с Версалем, как французы смирились в свое время с Ватерлоо, а позже — с потерей Эльзаса и Лотарингии, то жизнь опровергла эти ожидания. Вплоть до Лондонской конференции 1924 года и локарнских договоренностей противодействие «версальскому диктату», как стало принято обозначать условия мира в Германии, не только не прекращалось, но шло по нарастающей. В значительной степени это было вызвано нерешенностью одной из главных проблем послевоенного урегулирования — репарационной, и «споры вокруг нее постоянно ставили под вопрос все остальные положения договора» 15. Но даже после решения вопроса с репарациями и возвращения Германии в мировую политику противодействие Версальскому договору не прекратилось. Только теперь оно стало пассивно-выжидательным, а его главной целью сделалось возвращение утраченных германских земель на Востоке. Собственно говоря, немцы и не думали скрывать это. Официальные германские представители честно признавались английскому послу в Берлине, что существование польского (данцигского) коридора «невыносимо» для Германии, а французскому послу столь же откровенно объясняли, что «ни одно германское правительство не подпишет документ, обязывающий нас считать данцигский коридор постоянным решением» 16. Потеря земель на Востоке была особенно чувствительна для немцев еще и потому, что никто не видел иных путей их возврата, кроме как силой. «Попытка насильно превратить немцев в поляков, а из части Германии сделать Польшу, — говорила англичанам либеральный депутат рейхстага и хозяйка популярного политического салона Катарина фон Охаймб, — приведет к тому, что вы не сможете бороться с возрождением милитаризма иначе, как добившись бесплодия всех германских женщин» 17.

В политической жизни Веймарской республики участвовали около тридцати политических партий. Конечно, далеко не все из них играли заметную роль, но вопросы противодействия «версальскому диктату» в той или иной степени присутствовали в программах или задачах всех германских партий. Различия заключались, главным образом, в том, какую борьбу против «диктата» они выбирали — активную или пассивную. Если радикальные партии — коммунисты и нацисты — предпочитали решительные действия и заявляли, что в случае прихода к власти односторонне выйдут из версальских договоренностей, то социал-демократы, многочисленные центристские и некоторые правые партии ставили задачу добиться изменения версальских условий путем переговоров и убеждений. Что касается коммунистов и нацистов, то между ними в Веймарской республике было много общего. Настолько, что один из лидеров нацистов, шеф их партийной пропаганды Йозеф Геббельс писал в открытом письме руководителям компартии: «Между нами идет борьба, но ведь мы, в сущности, не враги». А в дневниковой записи от 1 января 1926 года он с сожалением отметил: «По-моему, ужасно, что мы (нацисты) и коммунисты колотим друг друга... Где и когда мы сойдемся с руководителями коммунистов?»18 Конечно, ставить знак равенства между коммунистами и нацистами было бы неверно. Уже хотя бы потому, что первые объявляли себя интернационалистами, а вторым не было дела до пролетариата других стран. Но обе партии частично действовали среди одной и той же группы избирателей, а методы борьбы, выражавшиеся в совмещении парламентских способов с путчами и восстаниями, до середины 20-х годов у них были схожими. Однако союз между коммунистами и нацистами был маловероятен, а Геббельса, очевидно, смущало то, что в программе и идеологии нацистов наблюдался своеобразный «симбиоз ультраправых и ультралевых идей и наклонностей» 19.

Так или иначе, но до Локарнских соглашений коммунисты и нацисты считали вполне возможным насильственный захват власти в Германии. Последние такие попытки произошли у них почти синхронно, осенью 1923 года. В конце октября коммунисты во главе с Эрнстом Тельманом подняли мятеж в Гамбурге, а спустя две недели Гитлер организовал в Мюнхене нацистский «пивной путч». Обе попытки захвата власти закончились неудачно, и обе партии были временно запрещены в Германии. В дальнейшем, после стабилизации положения в стране, и коммунисты и нацисты стали отдавать предпочтение законным, парламентским формам борьбы, хотя на всякий случай держали наготове многочисленные вооруженные отряды боевиков (красногвардейцев и коричневорубашечников). Что интересно, в составе тех и других было много криминализированных элементов, включая их руководителей, которые при случае могли перетекать из одного лагеря в другой 20. Впрочем, поначалу какие-то шансы добиться успеха выборным путем были только у коммунистов. За них был и успех большевиков в России, и финансирование, которое регулярно поступало из Москвы, несмотря на ряд идеологических и политических разногласий. (Роза Люксембург, например, резко критиковала Ленина и большевиков по многим вопросам, от Брестского мира до разгона Учредительного собрания и создания Коминтерна.) Коммунисты, как сказали бы сегодня, были хорошо раскрученным брендом, пользовавшимся, если и не поддержкой, то известностью по всей Германии. Нацисты же до середины 1920-х годов оставались баварской партией, и за пределами этой земли были мало кому знакомы.

В начале 1923 года в КПГ насчитывалось 218 555 членов. Партия имела 97 представителей в ландтагах различных земель и 13 депутатов в рейхстаге 21. У коммунистов были неплохие позиции в профсоюзах, молодежных, женских и многих других объединениях. Но КПГ никогда не была однородной партией. В ней всегда существовали различные течения, и в первые годы своего существования партия не раз раскалывалась, да и в дальнейшем периодически балансировала на грани раскола. Были «правые», лидерами которых считались Генрих Брандлер и Август Тальгеймер. Их недолгое руководство закончилось исключением из КПГ. Им на смену в середине 1920-х годов пришли «левые» во главе с Рут Фишер и Аркадием Масловым. Но и их постигла та же участь. Впрочем, принадлежность к «правым» или «левым», как и сами эти течения, были во многом условны, и зависели, не в последнюю очередь, от событий и борьбы большевистских лидеров в Москве. Лидер Коминтерна, пустой и тщеславный Григорий Зиновьев боролся с остроумным циником Карлом Радеком, который в первой половине 1920-х годов являлся членом Исполкома Коминтерна и фактически курировал из Москвы германских коммунистов. Свои «мнения» эти два большевистских деятеля меняли в зависимости от конъюнктуры момента, иногда на прямо противоположные. Соответственно, «колебались» и связанные с ними немецкие коммунисты. Наконец, в 1925 году в руководстве германской компартии закрепилась группа, возглавляемая Эрнстом Тельманом, который благоразумно сделал ставку на восходившую звезду мирового коммунистического и рабочего движения Иосифа Сталина. После этого внутри КПГ произошла относительная стабилизация, сохранявшаяся вплоть до запрещения компартии с приходом нацистов к власти.

Однако сводить ожесточенную внутрипартийную борьбу в КПГ в первой половине 1920-х годов исключительно к межличностным отношениям было бы неправильно. Кроме малопонятных для непосвященных схоластических споров о разных «теоретических» выкладках, борьба в КПГ велась и вокруг ряда принципиальных и вполне конкретных вопросов политической стратегии партии. Прежде всего, о возможности насильственного захвата власти. Этот вопрос был актуален для немецких коммунистов где-то до 1924 года. Коммунисты организовывали вооруженные выступления в январе и в марте 1919, в марте 1921 и в октябре 1923 годов. Политика КПГ всегда направлялась из Москвы, особенно после образования Коминтерна. Основатели германской компартии Карл Либкнехт и Роза Люксембург, авторитет которых в мировом коммунистическом и рабочем движении был ничуть не ниже авторитета Ленина, погибли буквально сразу вслед за образованием КПГ. После их смерти любые действия надо было согласовывать с московскими товарищами. Это приводило к банальному забюрокрачиванию «революционного процесса». Вместо того чтобы действовать, надо было ждать одобрения и инструкций из Москвы, где Зиновьев говорил одно, а Радек — другое. Иногда немецкие коммунисты огрызались. «У нас нет хозяев и наставников, — заявлял Брандлер, ориентировавшийся на Радека — и поэтому мы никак не связаны с личными взглядами товарища Зиновьева» 22. Однако подобное неповиновение строго усмирялось, и желающих его повторять было немного. В результате вооруженные выступления германских коммунистов оказывались плохо подготовленными и быстро подавлялись правительственными силами.