Чтение онлайн

Здесь необходимо пояснить, что понятие «правые» в политической жизни Веймарской республики носило несколько размытый характер. Традиционно правый фланг германской политики того времени выстраивался так (справа налево): Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП), Немецкая национальная народная партия (НННП), Баварская народная партия (БНП), Немецкая народная партия (ННП), Немецкая демократическая партия (НДП) и Партия Центра 73. Две последние партии обычно считаются правоцентристскими, но в сторону центра по ряду вопросов могли дрейфовать и возглавляемая Штреземаном ННП, и католическая БНП. Без каких-либо оговорок «правыми» партиями считались лишь НСДАП и НННП, которые незадолго до конца Веймарской республики даже создали между собой недолго просуществовавшую коалицию. Именно с их стороны исходила основная критика Гинденбурга и Штреземана. Хотя и внутри «чисто правых» партий не существовало единства. НННП, например, заклеймила репарационный план Дауэса как «второй Версаль», что не помешало почти половине ее депутатов в рейхстаге проголосовать за изменения в Веймарской конституции, без которых этот план был неосуществим. И это несмотря на то что лидеры партии стремились продемонстрировать единую и твердую позицию, от которой затем можно было бы дружно отойти, чтобы добиться мест в коалиционном правительстве Штреземана 74. Еще более любопытная ситуация сложилась после того, как НННП вошла в первый коалиционный кабинет Ганса Лютера в январе 1925 года, то есть времени начала переговоров о будущем Локарнском соглашении. Немецкие националисты вынуждены были фактически прекратить всякую публичную критику политики Штреземана. Их позиция явно сдвинулась в сторону центра, хотя в самой партии предпочитали рассуждать о том, что это Штреземан движется в их сторону 75. Правда, в конце 1925 года НННП покинула коалицию, протестуя как раз против Локарно.

Противоречия внутри партии привели в 1929 году к ее расколу, когда покинувшие националистов умеренные политики образовали недолго просуществовавшую Консервативную народную партию. Целью нового формирования, как писал один из его основателей граф фон Вестарп, было «создание национальной правительственной буржуазной партии, которая разместилась бы между национальными социалистами, с одной стороны, и Партией Центра и социал-демократами, с другой» 76. На правом фланге германской политики, как и среди левых партий, происходило брожение и размежевание 77. Такая ситуация являлась следствием демократичности не только всей политической системы Веймарской республики, но и большинства крупнейших партий в стране. Свободная борьба идей внутри общества приводила к формированию неустойчивых политических объединений, которые на разных этапах могли сближаться, но также могли и размежевываться, образуя новые, независимые партии. Иногда успех политической партии зависел исключительно от популярности ее лидера, с уходом которого партия начинала стремительно терять избирателей. Так произошло, например, с Немецкой народной партией после смерти Густава Штреземана в 1929 году. Вполне вероятно, что со временем подобная аморфная структура германской политической системы приобрела бы более четкие и устойчивые формы с 4-5 сильными партиями, принципиально различающимся по своим идеологиям, но Веймарской республике не хватило отведенного историей времени на подобную трансформацию.

В конце октября 1929 года в Америке разразился экономический кризис. По странной случайности он возник всего через три недели после смерти Штреземана, который в течение нескольких предшествовавших лет олицетворял собой стабильность и процветание Веймарской республики. Кризис начался с обвала курса биржевых акций на Уолл-стрит и быстро распространился на крупнейшие банки, промышленные компании и аграрный сектор Соединенных Штатов. Споры о причинах этого кризиса, получившего название «Великая экономическая депрессия», ведутся до сих пор, но его анализ не входит в задачи данной книги. Для рассматриваемой темы гораздо важнее понять, что этот кризис привел, в конечном итоге, к краху Веймарской республики. Кризис вскоре перекинулся на европейский континент и сильнее всего поразил экономики тех стран, которые были теснее других связаны с американскими финансами. Прежде всего это касалось Германии.

Соединенные Штаты приложили немало усилий для решения послевоенной проблемы репараций в Европе. План Дауэса помог вернуть Германию в мировую экономическую систему и организовать приток американского капитала в экономику бывшего противника. Придуманная американцами схема отличалась известным изяществом. Вливание американских кредитов в германскую экономику помогало немцам выдерживать график уплаты репараций Англии и Франции, которым, в свою очередь, было проще погашать союзническую задолженность перед Соединенными Штатами. Недаром Штреземан признавал в рейхстаге, что американцы являются «нацией, прилагающей наибольшие усилия для реорганизации (германской) экономики, а помимо этого, для умиротворения всей Европы» 78. В этой схеме, правда, таилась и опасность. Перегретая американскими денежными вливаниями германская экономика должна была возвращать не только репарации, но и взятые кредиты, которые, наряду с военными долгами и репарациями, становились «третьим элементом» 79 в сложной системе послевоенных финансовых расчетов. В какой-то момент вся схема могла лопнуть. Поэтому не все американские банки изначально проявляли желание участвовать в ней. К «несговорчивым» финансистам относилась, например, крупнейшая банковская группа США во главе с Морганами, которая публично объявила, что ограничит свою активность в Германии выполнением финансовых обязательств перед странами Антанты 80. Однако дальнейшее развитие событий вовлекло и этих банкиров в кредитование немецких проектов.

Эти проекты, кстати, часто носили социальный характер, что вообще ставило под сомнение их окупаемость и, соответственно, возврат денег. Особенно много социальных проектов было среди муниципальных заимствований. В разных городах за счет общественных фондов не только модернизировались, скажем, линии электросетей, но строились также новые жилые здания, больницы, театры, спортивные сооружения. В начале 1928 года в Соединенных Штатах находились на рассмотрении 235 муниципальных заявок из Германии на предоставление кредитов на общую сумму в 1,5 миллиарда марок 81. Как ни странно, главными противниками финансирования подобных объектов выступали не сами кредиторы, а немецкие банкиры. Ялмар Шахт видел в них социалистические тенденции и считал обузой для экономики Германии. Он даже придумал для нового явления особый термин — «холодная (пассивная) социализация» (Kalte Sozialisierung) 82. Позже, придя к власти, нацисты ловко воспользовались теми социальными достижениями, основы которых были заложены еще в Веймарской республике.

Первым среди американцев, еще в конце 1927 года, забил тревогу молодой, но очень способный финансист, уполномоченный по репарациям Паркер Джилберт. Он испугался, что отягощенная необходимостью погашения американских кредитов германская экономика перестанет выплачивать репарации, и предложил капитализировать их в репарационные бонды, которые смогли бы приобретать американские инвесторы 83. В течение двух лет Джилберт пытался достучаться до «безрассудных», как он их называл, американских банкиров. Но нашел понимание лишь в Государственном департаменте, который занял, однако, двусмысленную позицию. Помощник государственного секретаря США Уилбур Карр попросил американского посла в Германии Джейкоба Шурмана обратить внимание германского правительства на то, что Америка «может оказаться вынужденной, как с точки зрения собственных интересов, так и ситуации в целом, серьезно рассмотреть меры по контролю над бездумными заимствованиями» 84. Действительно, в получившей доступ к американским финансам Германии кредиты с готовностью брали все, включая отдельные немецкие города и земли. И американские банкиры в большинстве случаев предоставляли их. Госдеп США прекрасно понимал, чем это может закончиться. Но пикантность ситуации состояла в том, что решительно воздействовать на собственных финансистов американские дипломаты не стали. Они предпочитали вести речь о «бездумных заимствованиях», но не о «бездумном кредитовании», и старались противодействовать исключительно «социальным кредитам» 85. Американский посол Шурман пытался отделить «социальное» кредитование от «производственного». Он предостерегал Вашингтон, что «предоставление значительных кредитов германским муниципалитетам приведет германскую экономику к катастрофе» 86. Но ничего не говорил о кредитах германскому бизнесу. Никто в США до начала Великой экономической депрессии не хотел подвергать сомнению банковские программы зарубежных инвестиций.

В конце 1920-х годов в Германии сложилась очень непростая финансовая ситуация. Немцы с готовностью брали американские кредиты, а янки с радостью их предоставляли, хотя в обеих странах присутствовало понимание опасности продолжения подобной практики. Джилберт и Шахт добились даже создания в Германии правительственного Совета по иностранным кредитам, без одобрения которого муниципальные заемщики не могли их брать. Одобрение Совета означало, что правительство берет на себя ответственность за кредит. Поначалу новому органу удавалось блокировать некоторые крупные займы, но муниципалитеты очень быстро нашли способы обходить Совет. Придуманная ими схема позволяла считать заимствования внутренним, а не зарубежным делом. Действовала она так. Город формально брал взаймы у родного немецкого банка, а взамен передавал ему городские облигации, которые немецкие банкиры тут же размещали за рубежом, чаще всего в Голландии, откуда ценные бумаги попадали уже в Америку, выступавшую их конечным бенефициаром. Если дело о подобном заимствовании попадало в Совет, городские власти обычно делали круглые глаза и уверяли, что были не в курсе иностранного происхождения денег 87. Другая схема предполагала создание частных компаний с городским участием. Тогда получалось, что кредит формально берет частная фирма, хотя в конечном итоге львиная доля получаемых средств оседала на муниципальных счетах. Так, например, из 6 миллионов марок, взятых в кредит одной люнебургской компанией, 3,9 миллиона достались городским властям Люнебурга 88.

Подобных примеров было множество. И Совету по иностранным кредитам приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы докапываться до истины, разрешать одни заимствования и запрещать другие, выдерживая при этом жесткое давление со стороны Рейхсбанка, требовавшего запретить все муниципальные займы. Пойти на такое кардинальное решение правительству было непросто. Муниципальные заимствования имели, как правило, социальный подтекст, и их отмена могла привести к осложнениям в регионах. Шахт и Джилберт рассуждали с точки зрения оздоровления финансов Веймарской республики и согласованной с Союзниками схемы уплаты репараций. Любое германское правительство должно было, кроме этого, иметь в виду еще и вопросы внутренней ситуации в стране. Поэтому вместо полного запрета кабинет определил лимит на муниципальные займы, установив его верхнюю планку на 1928 год в 350 миллионов марок 89. О том, насколько важно это было для правительства, говорило письмо германского министерства иностранных дел в посольство в Вашингтоне, где послу предписывалось разъяснить американцам, что «мы принимаем на себя ответственность за то, что возврат кредитов не помешает выплате репараций» 90, хотя правительству очень не хотелось связывать себя подобными обязательствами.

Другим рискованным сектором кредитования в Веймарской республике было сельское хозяйство. Несмотря на очевидную убыточность большинства фермерских, прежде всего крупных, хозяйств, германские экономисты, а вслед за ними и американские финансисты полагали, что аграрный сектор призван сыграть решающую роль в оздоровлении немецкой экономики. В результате к 1929 году в сельское хозяйство Германии была вложена гигантская сумма в 7,5 миллиардов марок. Лишь 1,5 миллиарда из них продолжали работать, а остальные 6, по признанию германского министра сельского хозяйства Мартина Шиле, «исчезли навсегда, растворились в плохих урожаях, огромных и неблагоприятных инвестициях, чрезмерных процентных ставках» 91. Тем не менее фермеры продолжали настаивать на новых финансовых вливаниях. В условиях постоянного роста сельскохозяйственной задолженности правительство во многих случаях старалось закрывать глаза на требования аграриев, чем успешно пользовались нацисты. Когда в 1928 году в Вестфалии начались волнения фермеров, занимавшихся разведением скота (причиной стало резкое повышение тарифов на ввозимые корма), нацисты были единственными, кто учел в своей программе требования крестьян. Протесты в Вестфалии носили массовый характер. В отдельных акциях участвовали до 100 тысяч человек, но ни одна партия не обратила на это серьезного внимания. А рвущиеся к власти нацисты включили требования фермеров — введение выгодных тарифов, освобождение от налогов, дешевые кредиты и другие — в свою агитацию 92. Недаром германские крестьяне составляли значительную часть членов и электората НСДАП.

В 1929 году Соединенные Штаты приостановили выдачу долгосрочных кредитов Германии. Собственно говоря, процесс сворачивания кредитования начался годом раньше, когда американцы, стараниями Джилберта, стали постепенно осознавать опасность продолжения рискованной финансовой политики. В значительной степени такому повороту способствовала потеря ликвидности явно переоцененных германских бондов, выпускавшихся в обеспечение кредитов. Уже тогда перед многими германскими заемщиками неожиданно возникли трудности. Немцы успели привыкнуть к дешевым американским кредитам, и теперь, чтобы выкрутиться, стали прибегать к дорогим и краткосрочным внутренним и европейским заимствованиям в надежде, что ситуация с бондами стабилизируется и все вернется на круги своя. Но этого не происходило. В европейских столицах и в Вашингтоне ожидали начала финансового кризиса в Германии и сильного роста ставок в германском банковском секторе. Подобного развития событий в 1929 году удалось избежать, но в основном за счет наступившей рецессии в германской экономике. Так или иначе, но к 1929 году многим стало очевидно, что без ущерба для собственной экономики выплачивать одновременно репарации в установленном объеме и проценты по займам Германия не сможет. В графики и размеры платежей надо было вносить коррективы. Основными всегда считались репарационные платежи. От них зависело спокойствие и финансовая стабильность в Европе. С выплатой репараций самым тесным образом было связано погашение союзнических долгов Соединенным Штатам. И все эти платежи во многом обеспечивались американскими кредитами Германии. Теперь всю схему необходимо было пересматривать.

Хозяевами положения оставались американцы. Рычаги финансового воздействия на Европу были по-прежнему в их руках. В Германии надеялись, что США помогут снизить или отложить репарационные выплаты, а Англия и Франция, как обычно, хотели пересмотреть собственные военные долги американцам. Свою позицию Соединенные Штаты обозначили еще весной 1928 года, задолго до начала финансового кризиса. Она была предельно прагматичной. Джилберт откровенно признался английскому послу в Берлине Рональду Линдсею, что Америка не допустит сокращения выплат по военным долгам, несмотря на финансовые проблемы Германии. Сокращение доходности германских бондов, заявил он послу, «затронет интересы всего пары сотен тысяч их (американских) держателей», хотя и вызовет много шума. Широкое общественное мнение в США гораздо больше волнует «регулярное погашение долгов европейскими правительствами, поскольку этот вопрос касается миллионов (американских) налогоплательщиков» 93. Джилберт ясно давал понять, что Америка гораздо меньше озабочена проблемами частных займов Германии, чем государственными долгами стран Антанты. Накануне предстоявших осенью президентских выборов, когда сокращение налогов было одной из главных обсуждавшихся в Америке тем, другой позиции было трудно ожидать. В то же время Джилберт не исключал возможной корректировки плана Дауэса, поскольку реально представлял себе грядущие финансовые трудности Германии, которым сами же Соединенные Штаты в немалой степени способствовали. Английский посол попробовал было завести речь о «компенсации со стороны Америки за те жертвы, которые понесут европейцы», и напомнил об «увеличении налогового бремени британских плательщиков», но на Джилберта это не произвело никакого впечатления. «Если вы будете дожидаться перемен в американском общественном мнении, — сказал он послу, — вам придется ждать много лет, и даже тогда оно вполне может поменяться в худшую для вас сторону» 94. Деваться Англии и Франции было некуда. Им приходилось принимать американские правила игры.