Чтение онлайн

Дискуссия продолжилась 4 марта, на очередной встрече правительства. Болдуин не смог на ней присутствовать, поскольку вынужден был покинуть Лондон и провести весь день с больной матерью. В его отсутствие заседание кабинета вел глава Форин Офис. Чемберлен ознакомил министров с новой идеей четырехстороннего пакта, но это не спасло его от поражения. «Керзон и другие (противники гарантий. — И. Т.) объединились и ясно дали понять Остину, что тот заходит слишком далеко в предложениях, которые он собирается сделать Эррио, — записал в дневнике Лео Эмери. — К великому разочарованию Остина, кабинет ясно предписал ему передать Эррио, что не может быть никакого англо-франко-бельгийского пакта» 173. Эмери расценил все это как «поражение плана Форис Офис», а Хэнки поздравил себя с тем, что Чемберлен «вынужден отправиться в Женеву и Париж на встречу с Эррио с инструкциями, сильно ограничивающими его инициативу и полномочия в вопросах четырехстороннего пакта» 174. Далее драматичная борьба за Рейнский пакт велась одновременно Чемберленом из Парижа и Кроу в Лондоне.

Чемберлен встречался с Эррио в Париже дважды. Сначала 6-7 марта по дороге в Женеву, где он «похоронил» Женевский протокол, а затем на обратном пути в Лондон. Как и предполагали в Форин Офис, Эррио болезненно воспринял отказ Англии подписать Протокол и заключить трехстороннее соглашение с участием Бельгии. Ничего другого Чемберлен, связанный на тот момент решением кабинета, предложить французам не мог. К этому времени Эррио успел сообщить германскому и английскому послам о положительном отношении к немецкой инициативе 175. Услышав теперь о том, что английский кабинет не поддерживает гарантийный пакт ни в каком виде, Эррио испугался и нарисовал Чемберлену ужасную картину возможных последствий. По его словам выходило, что такое решение могло привести Францию к войне с Германией уже через десять лет. Но еще больше Чемберлена насторожило предположение Эррио о том, что Франция при отсутствии гарантий своих восточных границ может сделать оккупацию Рейнланда практически бессрочной. Чемберлен постарался объяснить, что такое решение навсегда испортит англо-французские отношения, но в тот же вечер, под впечатлением от состоявшегося разговора срочно запросил Болдуина о предоставлении полномочий на обсуждение с французами четырехстороннего пакта 176. Кроу, уже очень больной, встретился с премьером 11 марта и попытался убедить его поддержать своего министра. Кроу напомнил Болдуину об их встрече неделю назад, когда премьер согласился с доводами Форин Офис. Теперь Кроу просил, чтобы Болдуин использовал свое влияние и убедил кабинет предоставить Чемберлену необходимые полномочия для обсуждения гарантийных соглашений с участием Германии 177.

В тот же день вечером Болдуин собрал у себя неформальное совещание семи министров и пригласил присутствовать на нем Кроу. Тот пришел в ужас от того, как Черчилль, Бивербрук, Хор, Сесил, Солсбери, Уортингтон-Эванс и Эмери по очереди нападали на политику европейских гарантий. И это еще в отсутствие больного Керзона — главного соперника Чемберлена по влиянию на внешнюю политику. Самым необычным был подход Черчилля. Он считал, что Британии следует вообще ничего не предпринимать и ждать, пока через несколько лет Франция «на коленях» будет просить Англию вмешаться, «позволяя нам навязать ей все, что угодно» 178. Очевидно, в сознании Черчилля в тот момент доминировала аналогия с началом Первой мировой войны. Так или иначе, но когда Кроу сообщил Чемберлену о неутешительном ходе совещания у премьера, Остин немедленно отправил своему постоянному заместителю послание с просьбой уведомить Болдуина о своей готовности к отставке 179. Для Болдуина это было абсолютно неприемлемым решением, и он фактически от себя лично, хотя и в очень неопределенных выражениях, санкционировал поддержку кабинетом четырехстороннего пакта безопасности 180. Переговоры Чемберлена с Эррио были спасены. Окончательно ситуация прояснилась 20 марта, когда на заседании кабинета с участием вернувшегося из Парижа Чемберлена министры в целом одобрили германскую инициативу о Рейнском пакте. По странному стечению обстоятельств утром того же дня стало известно о смерти Джорджа Керзона. «Через семь часов после его кончины кабинет принял решение уполномочить Остина Чемберлена на проведение политики, нацеленной на достижение четырехстороннего гарантийного пакта», — записал Морис Хэнки в своем дневнике 181. У Чемберлена больше не оставалось влиятельных оппонентов, и он сделался практически единоличным творцом внешней политики Британии.

Трудности Рейнского пакта, однако, на этом не закончились. В апреле французский Сенат отправил в отставку кабинет Эррио, и новым председателем правительства был утвержден Поль Пенлеве. Министром иностранных дел Франции стал Аристид Бриан, опытный политик, который до этого сам четыре раза возглавлял правительства своей страны (руководил семью кабинетами). Именно в его бытность премьер-министром и министром иностранных дел французы получили в январе 1917 года согласие царской России на передачу Рейнланда Франции после победы в войне. Были поэтому опасения, что груз прошлых ошибок и предубеждений французской политики скажется на нем. Действительно, на первых порах Бриан с недоверием относился к германской инициативе. Как многие, впервые знакомившиеся с предложениями Штреземана, Бриан заподозрил в них стремление расколоть Англию и Францию. Но его сомнения быстро рассеялись. Бриан даже стал приписывать идею Рейнского гарантийного пакта себе, вспоминая, что еще в 1921 году он предлагал Ллойд Джорджу нечто подобное 182. Впрочем, Бриан не страдал излишним тщеславием. Он оказался командным игроком и всегда с готовностью признавал ведущую роль Чемберлена в подготовке Локарнских соглашений 183. Бриан принял от Эррио эстафетную палочку подготовки к Локарно и понес ее дальше, не меняя ничего по существу. Пожалуй, лишь отношение Франции к безопасности своих союзников в Восточной Европе стало более заинтересованным. Хотя поляки думали иначе 184. Их поведение часто раздражало Бриана, и в частных разговорах он вполне мог назвать Польшу «ревматизмом Европы» 185.

В любом случае Бриана, так же как и его предшественника, более всего заботила гарантия восточных границ Франции со стороны Англии. Это была даже не гарантия безопасности. После ухода французской армии из Рейнланда потенциальная опасность германского вторжения лишь возрастала. Но Франция по Рейнскому пакту могла рассчитывать на военную помощь Англии, и для Бриана это было «гарантией победы» в случае повторения германской агрессии 186. По сути, французы получали то, чего они длительное время добивались накануне Первой мировой войны и во время Парижской мирной конференции — обязательств Англии. Идеальным вариантом было бы, конечно, получение еще и американской гарантии, и Бриан, так же как и Штреземан, вели об этом речь, но американцы к этому времени предпочитали оказывать влияние в Европе своей кредитной политикой 187 и участие в различных нефинансовых схемах безопасности их не интересовало. Надо сказать, что и Форин Офис заметно охладел к идее прямой американской вовлеченности в дела европейской безопасности. «Думаю, нам следует прекратить носиться с идеей “задабривания” Соединенных Штатов, — писал в марте 1925 года Айре Кроу. — Я никогда не верил в политику втягивания Соединенных Штатов в наши европейские проблемы. Они делают вид, что готовы помочь, но в реальности такое случается редко, за исключением тех случаев, когда речь идет об их собственном кармане... В большинстве ситуаций американское вмешательство и американские “наблюдатели” приносят только вред и бесконечные осложнения. Я бы не стал сворачивать с пути, чтобы привлечь их» 188.

Оставалась еще Германия, выступившая инициатором всего процесса. Здесь тоже были поводы для беспокойства. В мае 1925 года президентом Германии вместо умершего в конце февраля Эберта был избран фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Роль рейхспрезидента была, конечно, формальной и реальной власти в его руках было мало, но он считался главой государства, а националистические взгляды бывшего начальника германского Генерального штаба были хорошо известны. Гинденбург был избран всенародным голосованием, олицетворял в глазах немцев несломленный дух и героическую борьбу германской армии, и трудно было предсказать, чем может закончиться его протест. Ведь кроме всего прочего Рейнский пакт означал добровольный и окончательный отказ Германии от Эльзаса и Лотарингии. Д’Абернон записал в дневнике после избрания Гинденбурга, что немцы опасаются, как бы Бриан не стал теперь тянуть время с пактом, тогда как «отсрочка может оказаться фатальной» 189. Чемберлен тоже отметил в письме сестре, что победа Гинденбурга явилась для него неприятной неожиданностью ввиду враждебного отношения к этому общественного мнения во Франции. Правда, он тут же добавлял, что «французское правительство, похоже, не собирается из-за этого вносить изменения в свою политику» 190. Опасения, действительно, оказались напрасными. Гинденбург старался не вмешиваться в большую политику и ограничивался лишь «молчаливым неодобрением» 191. Прежде всего тех вопросов, которые касались приема Германии в Лигу Наций, что влекло очередное и на этот раз добровольное признание вины за развязывание мировой войны. Но даже здесь, когда Гинденбург сделал публичное заявление на эту щекотливую тему, Бриан добился, чтобы французская пресса не раздувала скандал, который мог бы пагубно сказаться на франко-германских отношениях 192.

Локарнская конференция должна была открыться в начале октября 1925 года, после полугода подготовительных переговоров, уточнений и споров. Когда казалось, что все вопросы уже согласованы, возник очередной, чуть было не поставивший под угрозу достижение общего соглашения. В самом конце сентября Штреземан призвал Англию, Францию и Бельгию к тому, чтобы еще до подписания пакта безопасности с Германии была снята вина за развязывание мировой войны. Такое требование содержалось в нотах, которые были направлены в Лондон, Париж и Брюссель. В них говорилось, что «будущее вступление Германии в Лигу Наций не должно быть понято как признание германским правительством обоснованности некоторых утверждений, выдвигаемых для оправдания международных обязательств Германии, которые представляют собой моральное бремя для германского народа» 193. В принципе в этом не было ничего нового. Германия еще при подписании Версальского мира не хотела признавать своей вины в развязывании войны и с тех пор регулярно заявляла об этом. В предыдущий раз это было сделано в сообщении германского правительства для прессы сразу после ратификации рейхстагом лондонских соглашений 30 августа 1924 года. Там прямо говорилось, что «декларация (навязанная нам Версальским договором под давлением преобладающей силы) о том, германская агрессия вызвала начало мировой войны, противоречит историческим фактам. Правительство Рейха поэтому заявляет о неприятии подобной декларации. Требование германского народа об освобождении от груза этого фальшивого обвинения является справедливым требованием» 194. Теперь Штреземан повторял тот же тезис, но в дипломатическом изложении.

Приближалось открытие конференции, и медлить с ответом было нельзя. Немцы, возможно, и строили свой расчет на том, что англичане и французы не рискнут Рейнским пактом и проглотят германскую ноту. Но вопрос был принципиальным. Он затрагивал весь Версальский договор как основу послевоенного мироустройства. Дав в этом вопросе слабину, Англия и Франция поставили бы под сомнение саму версальскую систему, а допустить этого они не могли. Собственно говоря, отношение к версальской системе изначально было предметом основных разногласий при подготовке локарнских договоренностей. Союзники стремились привязать Рейнский пакт к Версальскому миру (что удавалось им с трудом), а Германия, наоборот, — разрушить созданную Парижской мирной конференцией систему. Англичане и французы не поддались на немецкую уловку. «Французское правительство считает, что этот вопрос урегулирован Версальским договором, к каким бы то ни было изменениям которого... переговоры о пакте безопасности привести не могут», — гласил ответ из Парижа 195. Аналогичные по содержанию ноты пришли в Берлин из Лондона и Брюсселя. Штреземан вынужден был отступить. «Германское правительство, как сварливая женщина, всегда оставляет за собой последнее слово», — прокомментировал ситуацию Остин Чемберлен 196.

Незадолго до открытия конференции Рейнский пакт успел превратиться в пятисторонний. После некоторых колебаний и раздумий к Англии, Франции, Бельгии и Германии решила присоединиться Италия. Изначально Муссолини никак не проявлял своей заинтересованности в Рейнском пакте. Куда больше его волновала граница с Австрией в Южном Тироле. На перешедших к Италии после мировой войны бывших австрийских землях проживало около 100 тысяч немцев, за которыми Муссолини не хотел признавать прав нацменьшинств. Ему было бы очень кстати получить в то время германскую гарантию неизменности послевоенной итало-австрийской границы 197. Однако это не вызвало тогда интереса у Германии. Французы предлагали итальянцам совместно гарантировать все восточные границы Германии. Но связывать себя гарантиями Польше и Чехословакии не хотел уже Муссолини. Так бы все и закончилось ничем, если бы дуче не откликнулся на предложение Чемберлена совместно гарантировать Рейнскую границу. У Италии не было прямой заинтересованности в этом, но сыграли свою роль личные амбиции Муссолини. К началу Локарнской конференции он уже три года возглавлял правительство Италии. Будучи очень популярным деятелем у себя на родине, дуче оставался малоизвестной фигурой за ее пределами. Он хорошо говорил по-французски, но был молчалив и стеснителен на тех международных собраниях, где ему доводилось присутствовать. Чемберлен симпатизировал Муссолини. Ему нравилась та твердость, с которой итальянский лидер вел дела у себя дома. «Одобрять его действия во внутренней политике Италии не является частью моих задач как министра иностранных дел, — делился Чемберлен своими мыслями о Муссолини, — но если мне когда-нибудь случится выбирать у себя на родине между анархией и диктатурой, думаю, я должен буду оказаться на стороне диктатора. В любом случае я считаю Муссолини сильным человеком, которому присуще особое очарование... Я уверен, что он патриот и честный человек. Я верю данному им слову, и думаю, что мы еще долго могли бы искать другого итальянца, с которым британскому правительству было бы так легко работать» 198. Чемберлен предложил Муссолини стать вторым гарантом Рейнского пакта. Тот согласился. Это повышало его значимость в глазах Европы. В Локарно Муссолини появился за день до окончания работы конференции, когда ее успех стал очевиден.

Если с Муссолини Остин Чемберлен был уже знаком и испытывал к нему чувства доверия и симпатии, то его отношение к Штреземану было скорее настороженным. Чемберлен никак не мог понять, чего ему следует ожидать от германского министра. До конференции они ни разу не встречались (так же как и Бриан) со Штреземаном. Накануне поездки Остина в Локарно Асквит посоветовал ему взглянуть на портрет Штреземана работы Огастеса Джона. «Настоящий пруссак! Вам будет нелегко с ним», — напутствовал Чемберлена бывший премьер-министр 199. Штреземан действительно не мог пленить с первого взгляда. Привлекательностью и приветливостью он явно не отличался. Крупная, лысая голова, плотно посаженная на плечи, пронзительный, умный взгляд, который, казалось, проникал в самую суть собеседника, слегка хриплый голос, которым Штреземан излагал четко сформулированные мысли, — все это здорово контрастировало с искренним добродушием Бриана, театральной любезностью Муссолини, постоянным скепсисом польского министра иностранных дел Александра Скшиньского или непреходящим оптимизмом его чешского коллеги Бенеша. Однако своей прямотой и открытостью Штреземан сумел преодолеть изначальную предвзятость Чемберлена, и у них быстро установились дружеские отношения, сохранявшиеся вплоть до смерти немецкого политика четырьмя годами позже. Хотя договариваться со Штреземаном всегда было непросто. Чемберлен вспоминал потом о «мучительно трудных дискуссиях» со своим немецким коллегой 200.

Еще невероятнее было ожидать, что чувство искренней дружбы возникнет между Штреземаном и Брианом. Они не просто представляли страны, бывшие историческими антагонистами. Они и в личном качестве были полными антиподами. Прекрасный семьянин и истинный христианин, немец почитал своим долгом каждое воскресенье посещать церковь. Неприхотливый в быту, Штреземан полностью отдавался политике как главной страсти своей жизни. Бриан, напротив, умел радоваться многим, никак не связанным с политикой, ее сторонам. Как истинный француз, он любил хорошую кухню и прекрасно разбирался в винах. Говорили, что старый холостяк Бриан в молодые годы имел успех у женщин. Он был убежденным атеистом, и именно под его непосредственным руководством церковь во Франции была отделена от государства. В конце жизни Бриан даже вынужден был специально договариваться с католическими иерархами, чтобы его похоронили по христианским обычаям. Но именно Бриан нашел тот подход, который позволил ему установить добрые отношения со Штреземаном. В один из дней конференции Бриан пригласил немецкого журналиста Эдгара Штерн-Рубарта, имевшего тесные контакты со Штреземаном, поужинать вместе в одном уютном ресторанчике неподалеку от Локарно. И там он сказал своему гостю: «Штреземан — замечательный человек, который зубами и ногтями готов сражаться за свою Германию. Но я уверен, что он абсолютно искренен, когда говорит, что делает это ради всей Европы, для лучшего понимания между нашими народами. Мы оба можем быть хорошими патриотами и в то же время всегда помнить о том, что Европа является нашим общим наследием, которому грозит разрушение, если мы не зароем топор войны» 201. Штерн-Рубарт, конечно, передал эти слова Штреземану, который думал примерно так же.