Чтение онлайн

Весной-летом 1928 года Джилберт активно перемещался между Берлином, Лондоном и Парижем, везде давая понять, что Соединенные Штаты готовы и хотят сразу после своих президентских выборов пересмотреть схему и понизить общую сумму репарационных выплат, но не потерпят увязывания этого вопроса с союзническими военными долгами 95. «План Джилберта» никогда не существовал на бумаге, и это давало американцу основания утверждать, что такого плана просто не существует 96. Этим он сбивал с толку многих своих собеседников. В Германии Шахт, Гильфердинг и Шуберт договорились даже, что каждый из них по отдельности встретится с Джилбертом, чтобы узнать, чего в реальности добивается Америка, а затем они соберутся вместе и обменяются своими выводами 97. В действительности за всеми рассуждениями главного американского уполномоченного по репарациям стояла задача избежать финансового краха Германии и стабилизировать ее бюджет, так чтобы страна могла и дальше безболезненно выплачивать репарации. Ради этого он готов был пожертвовать и американскими займами, и общей суммой репараций, и даже частью военных долгов, правда на более позднем этапе, когда будет достигнута общая финансовая стабилизация, и в случае единовременной их выплаты 98.

Непонимание со стороны его собеседников было вызвано, прежде всего, тем, что, в отличие от Джилберта, они не видели в первой половине 1928 года столь ясно, как американец, грядущих финансовых потрясений. Посол Линдсей полагал, что «психологический момент для (нового репарационного) урегулирования еще не настал» 99. А вездесущий У. Черчилль, занимавший в ту пору пост британского министра финансов, в конце сентября 1928 года уверял коллег по кабинету, что «правительство Его Величества должно проводить крайне осторожную и критическую политику в отношении любых предложений по пересмотру существующего плана (Дауэса)», потому что Англия находится в таком положении, когда «выплата наших долгов Америке полностью сбалансирована репарациями, которые мы получаем от Германии, плюс долгами, которые выплачивают нам бывшие союзники» 100. В подготовленном его ведомством меморандуме утверждалось, что «аргументы Джилберта убеждают не полностью», а сам он, возможно, «руководствуется желанием как можно скорее вернуться в Соединенные Штаты с репутацией человека, добившегося окончательного урегулирования вопроса репараций на такой основе, которая позволит США укрепиться в нынешней политике взимания (военных) долгов» 101. Во Франции Пуанкаре в ходе весенней избирательной кампании хоть и признавал возможность пересмотра репараций и военных долгов, но считал, что эти вопросы рано ставить в практическую плоскость 102. И даже Шахт, как и Джилберт хорошо понимавший складывавшуюся ситуацию, предлагал тянуть время, полагая, что будущий экономический кризис сам собой докажет невозможность платить большие репарации 103. Немцы вообще были уверены, что Соединенные Штаты обязательно пойдут им навстречу, так как захотят защитить свои германские инвестиции. В заявлении для прессы, сделанном в ноябре 1928 года, Штреземан уверял, что «Америка заинтересована в том, чтобы германские выплаты не превышали ее возможностей платить, поскольку иначе будут обесценены американские займы» 104.

Американцам потребовалось приложить немало усилий, чтобы инициировать создание комиссии по пересмотру плана Дауэса, но они своего добились. В январе 1929 года был создан Комитет экспертов, в который вошли по два представителя от Англии, Франции, Италии, Бельгии, Соединенных Штатов и Германии. Все они были независимыми специалистами (промышленниками, финансистами, экономистами), формально никак не связанными с официальными структурами. Председателем Комитета избрали американца Оуэна Янга. Янг (Young — в русской транскрипции его почему-то чаще называют Юнгом) помогал готовить еще доклад Дауэса. Теперь Дауэс, успевший после принятия своего плана стать вице-президентом США, пребывал американским послом в Лондоне, а Янг по-прежнему оставался частным финансистом и предпринимателем. Германию в Комитете представляли Ялмар Шахт и угольный магнат Альберт Фоглер. Созданный Комитет работал в Париже почти полгода и в начале июня представил свой доклад. Так появился корректировочный план Янга.

Основная сложность работы экспертов заключалась в том, что их Комитету не удалось, как комиссии Дауэса, остаться исключительно в рамках финансово-экономического поля. Комитет постоянно находился под давлением политических вопросов, которые составляли мощный фон всей его работы. Собственно говоря, вопрос был один, но чрезвычайно важный и острый, — вывод англо-французских войск из Рейнланда. По Версальскому договору (ст. 428) Союзники оккупировали Рейнскую область сроком на пятнадцать лет в качестве гарантии выполнения Германией условий мира. В случае добросовестного выполнения немцами своих обязательств часть территории Рейнланда освобождалась по истечении пяти лет, еще одна — десяти и, наконец, полная эвакуация англо-франко-бельгийских войск должна была состояться в 1935 году (ст. 429). Важно отметить, что эта же статья определяла главную задачу оккупации — «гарантии против неспровоцированной агрессии Германии». Если у Союзников оставались подозрения в том, что немцы по-прежнему угрожают безопасности Франции, страны Антанты могли продлить оккупацию Рейнской зоны. Другим поводом для приостановки вывода войск и даже повторной оккупации объявлялось неисполнение Германией репарационных выплат (ст. 430). И, наконец, статья 431 устанавливала, что если поведение Германии «соответствует (comply with) всем обязательствам, вытекающим из настоящего Договора, оккупационные войска будут выведены немедленно». Вокруг этого положения давно шла дипломатическая борьба. Немцы считали, что выполнение плана Дауэса и локарнских договоренностей позволяет им требовать незамедлительного вывода оккупационных войск 105. Французы и англичане всячески тянули время, ожидая завершения хотя бы той части репарационных выплат, которая позволит им рассчитаться с текущими военными долгами.

Еще в сентябре 1926 года, во время таинственной встречи в пограничной французской деревушке Туари, куда Штреземан и Бриан удрали от назойливых журналистов, не дававших им и шагу ступить незаметно в переполненной по случаю вступления Германии в Лигу Наций Женеве, два политика договорились о том, что германские ценные бумаги, переданные Франции с целью укрепления франка и как гарантии будущих платежей, сразу приведут к сокращению численности оккупационных сил в Рейнланде 106. По сути, речь шла о выкупе занятых германских территорий (свободу Саара предполагалось просто купить без всяких последующих плебисцитов). Англичане не участвовали в беседе в Туари, хотя она и состоялась с ведома и одобрения Остина Чемберлена 107. Сам он, правда, относился к ее результатам довольно скептически. «Бриан и Штреземан в Туари предавались мечтаниям, — написал Чемберлен сестре Хильде через три недели после встречи. — Их снам будет не так просто осуществиться... но какое продолжение достигнутого в Локарно, какое оправдание моей политики!»108 Скептицизм Чемберлена оправдался очень быстро. Уже через два месяца Бриан вынужден был объяснять в Национальном собрании, что его не так поняли и никакого досрочного вывода войск из Рейнланда он Штреземану не обещал. О чем конкретно договорились французский и германский министры в Туари, доподлинно неизвестно. Никаких записей и протоколов их беседы, протекавшей за столом, уставленным изысканными блюдами французской кухни и лучшими винами, не велось, а дальнейшие свидетельства самих участников сильно разнятся. Штреземан утверждал, будто Бриан согласился с тем, что «речь идет не о сокращении сроков эвакуации, а о немедленном очищении» Рейнланда 109 при выполнении немцами выдвинутых Францией финансовых условий. Бриан оправдывался, что никаких обещаний он не давал, а речь велась исключительно о намерениях сторон в перспективе. Впрочем, исследователи с недоверием относятся к рассказу Бриана, полагая, что он мог изменить свое изложение, после того как встретил жесткую критику дома и понял, что не в состоянии выполнить обещанное 110. Так или иначе, но уже в ноябре Бриан поставил точку в разговорах о договоренностях, достигнутых во французской деревушке. «То, что было задумано в Туари, — заявил он в Париже германскому послу Гёшу, — разбилось о технические препятствия. Мы стоим перед неизбежной паузой» 111.

Эта пауза затянулась на два года. Французы уперлись и не желали слышать ни о каких подвижках. В условиях, когда общественное мнение в стране по-прежнему видело в Германии главного врага и опасалось возрождения ее боевой мощи, оккупация Рейнланда рассматривалась французами как наиболее действенный способ обеспечения своей безопасности, равно как и гарантия выплаты германских репараций. Не помогла даже историческая встреча Пуанкаре, в очередной раз возглавлявшего правительство, и Штреземана. Она состоялась 27 августа 1928 года в Париже, куда германский министр прибыл для участия в подписании многостороннего пакта Бриана-Келлога. Это соглашение объявляло войну вне закона и в этом смысле являлось дальнейшим развитием послевоенной пацифистской мысли, истоки которой следует искать в борьбе вокруг формулировок Устава Лиги Наций и Женевского протокола. Мысль эта двигалась весьма своеобразно — от сложного к простому. При обсуждении Устава Лиги Наций мировые лидеры пытались не только ликвидировать войны, но и определить меры ответственности и последующего коллективного наказания возможных нарушителей мирового спокойствия. Добиться этого в полной мере тогда не удалось, и Америка предпочла остаться за бортом Лиги в значительной степени из-за нежелания быть втянутой в европейские конфликты помимо своей воли. Женевский протокол 1924 года, предлагавший запретить войны, также не смог решить тех задач, которые изначально ставили его создатели и сторонники. И также благодаря своей «сложности». Державы не смогли достичь взаимопонимания в вопросах арбитража, санкций и разоружения, составлявших суть протокола. Пакт Бриана-Келлога стал третьей серьезной попыткой мирового сообщества поставить войны вне закона, и он оказался удачливее двух предыдущих.

Своему успеху Парижский пакт, как его иногда называют, был обязан, прежде всего, «простоте» и беззубости своего содержания. Изначально проект соглашения был подготовлен Брианом для отказа от войн в двустороннем формате — между Францией и Соединенными Штатами. В ответ американцы предложили сделать договор универсальным. И тут Бриан наступил на те же «грабли», что и его предшественники. Даже в «упрощенном» варианте, который Бриан соглашался сделать многосторонним, он оставлял «в законе» оборонительные войны и войны под эгидой Лиги Наций и Локарнских соглашений, а также объявлял, что новый пакт не затрагивает уже существующих обязательств 112. Французский посол в Вашингтоне и поэт по совместительству Поль Клодель, который передавал в американский Госдеп полученный из Парижа текст, посчитал проект глупым и обозвал его «головкой сыра», рифмуя с фамилией юриста Кэ д’Орсе, который готовил документ (Henry Fromageot — fromage) 113. Госсекретарь США Фрэнк Келлог без лишних разговоров убрал из документа все «лишнее». Две главные статьи пакта, которые он оставил в итоговом варианте, фиксировали «осуждение» войны и отказ от нее во «взаимных отношениях в качестве орудия национальной политики» (ст. 1), а также обязательство решать все споры и конфликты мирными средствами (ст. 2). Такие общие и расплывчатые формулировки согласились подписать практически все существовавшие на тот момент государства, что сделало документ поистине всеобщим. Хотя и здесь не обошлось без критических высказываний. Советский Союз, например, присоединился к пакту 6 сентября 1928 года, спустя десять дней после подписания документа пятнадцатью государствами в Париже. При этом руководители советской внешней политики по привычке усмотрели даже в столь куцем документе «стремление сделать из него орудие изоляции и борьбы против СССР» 114. Правда, на это никто уже не обращал внимания — к подобной риторике большевиков, рассчитанной прежде всего на внутреннее потребление, в мире начали привыкать.

Пакт Бриана-Келлога пригодился на Нюрнбергском процессе, когда англичане, среди прочего, обвинили нацистских вождей в его нарушении 115. В 1928 году немцы были одними из первых, кто согласился с американским проектом пакта. Они не высказали никаких замечаний или дополнений к его тексту. Лишь попросили уточнить ряд моментов. Их интересовало, например, как быть с оборонительными войнами? На это у американцев давно существовал готовый ответ, относивший оборонительные войны к неотъемлемому праву любого суверенного государства. Готовность Штреземана подписать документ выглядела тогда поспешной по любым дипломатическим меркам. Получив 23 апреля из американского посольства в Берлине проект пакта, Штреземан уже через четыре дня ответил согласием. Когда в начале мая Остин Чемберлен попросил Штреземана повременить с германским ответом, предлагая предварительно обсудить его с англичанами, он с удивлением узнал, что германское правительство уже одобрило положительный ответ Вашингтону и вопрос не может быть отложен 116. С одной стороны, такая поспешность говорила о желании Германии продемонстрировать полную солидарность с Америкой, а с другой — показывала скептическое отношение немцев к составленному в самых общих выражениях тексту. «Это один из тех вопросов, на которые нормальный человек не может дать отрицательный ответ, — рассуждал тогда Штреземан о всеобщем мире. — Но как и все, имеющие отношение к совести вопросы, на которые есть лишь один ответ, его моральная значимость гораздо выше практической ценности... И все же такой пакт надо заключать. Чем чаще люди будут говорить о мире, тем скорее они начнут думать о нем» 117.

Германия была в числе тех пятнадцати государств, которых пригласили в конце августа в Париж для торжественного подписания пакта. Это говорило о возросшем влиянии Веймарской республики в мире (Советский Союз, например, такого приглашения не получил). Штреземан, несмотря на то что был к этому времени уже серьезно болен и проходил курс санаторно-восстановительного лечения, не послушал категорических возражений врачей и поехал в Париж сам. Безусловно, он хотел, чтобы весь мир увидел новое лицо возрождающейся Германии. Но, пожалуй, еще важнее для него было встретиться с Пуанкаре и обсудить с ним лично вопросы вывода оккупационных войск из Рейнланда и уплаты репараций. Тем более что незадолго до этого Пуанкаре неожиданно объявил, будто именно он был инициатором встречи в Туари 118. Подписание пакта поэтому представлялось Штреземану отличным шансом для возврата к достигнутым двумя годами ранее договоренностям.

Встреча старых противников проходила необычно. Врач Штреземана дал своему пациенту всего один час на переговоры, и сам сел в приемной Пуанкаре, чтобы оказать, если понадобится, врачебную помощь, или прервать встречу, если она затянется. В итоге после часа и пятнадцати минут разговоров, видя, что встреча продолжается, врач настоял на ее завершении, хотя беседа к тому времени была в полном разгаре. Что касается самого разговора, то стороны не услышали друг от друга ничего нового. Пуанкаре повторил старый французский тезис о том, что оккупация является единственной весомой гарантией германских платежей. Интересно, что когда в апреле немецкий журналист спросил Пуанкаре, возможен ли вариант, при котором французы выведут свои войска из Рейнланда и введут их снова, если немцы прекратят платежи, французский премьер эмоционально ответил: «Никогда!. После эвакуации войск повторная оккупация означала бы поджог фитиля у бочки с порохом» 119. Штреземан, читавший это апрельское интервью, не задавал подобных вопросов. Он старался убедить своего собеседника в искренности намерений Германии платить и отсутствии у нее каких-либо стремлений к реваншу 120. Но у Пуанкаре был свой план, согласно которому эвакуация должна была проходить постепенно, по мере продажи Германией репарационных бондов и получения денег Францией 121. Встреча, несмотря на доброжелательную атмосферу, завершилась безрезультатно. Теперь у немцев не осталось сомнений в том, что проблему репараций необходимо коммерциализировать и полностью отделить от освобождения территории Рейнланда.

К этому выводу пришли и англичане. Чемберлен оказался в непростой ситуации. Сохранение английских оккупационных сил в Рейнланде вызывало острую полемику дома. Лейбористы в парламенте постоянно требовали вывода английских войск, что доставляло Чемберлену массу неудобств. Параллельно на него наседали немцы, требуя того же. Чемберлен просил Тиррелла как-то повлиять на французов, сделать их позицию более сговорчивой, но английский посол в Париже отвечал, что только принятие такой схемы уплаты репараций, «которая обещает стать окончательной, снимет возражения французов против полной эвакуации Рейнланда» 122. В конце января 1929 года Филипп Бертло прямо заявил Тирреллу, что «ни одно правительство (Франции) не сможет эффективно решить вопрос (вывода войск), пока не будет убрана проблема репараций», после устранения которой «эвакуация последует почти автоматически» 123. Чемберлен не хотел прибегать к одностороннему выводу английских войск, но считал, что «целью нашей политики является и должно быть выдворение французов (из Рейнланда)» 124. Не испортив отношения с Парижем, сделать это было невозможно, и Чемберлену оставалось неуклюже объяснять Штреземану и Шуберту, что «немедленным результатом вывода английских войск станет невозможность для Британского правительства оказывать какое-либо влияние на Францию, чтобы заставить ее вывести свои войска» 125. Штреземану приходилось делать вид, что он согласен с этими доводами 126, хотя он прекрасно понимал, что у себя дома Чемберлен использует его молчание как оправдание собственного бездействия 127. Пока же немцы, как англичане и французы, соглашались ждать окончательного решения вопроса репараций в надежде на то, что такое решение поможет, наконец, разрубить «гордиев узел» и отделит выплаты от эвакуации.