Чтение онлайн

После поражения Германии Генрих Брюнинг, как и сотни тысяч других немцев, оказался на распутье. Поверженный и бурливший Фатерлянд долго не мог предоставить тридцатитрехлетнему демобилизованному лейтенанту, имевшему ученую степень доктора экономики, надежного и постоянного трудоустройства. Метания Брюнинга закончились в сентябре 1919 года, когда друзья познакомили его с министром общественного благосостояния Пруссии и, одновременно, руководителем объединения христианских профсоюзов Германии Адамом Штегервальдом, помощником которого стал будущий канцлер. Двух политиков объединяло многое — и крестьянское происхождение, и глубокий консерватизм вкупе с христианскими ценностями, и неприятие любого политического радикализма как справа, так и слева. Брюнинг принял политическую формулу Штегервальда, согласно которой политическая партия должна быть «христианской, германской, демократической и социально ориентированной» 193. Такой партией для них стала Партия Центра. С середины 1920-х годов и вплоть до прихода Гитлера к власти оба политика играли в ней ведущие роли. Брюнинг и Штегервальд олицетворяли собой левое крыло центристов, всегда остававшееся открытым для сотрудничества и с левыми, и с правыми силами. Правда, Брюнингу удавалось лучше, чем его старшему товарищу, ладить с оппонентами. Это качество сыграло весомую роль при его назначении новым канцлером.

Казалось, при таких взглядах и личных качествах Брюнинга (он был очень скромным, почти аскетичным человеком в быту, ездившим исключительно на общественном транспорте и всегда возвращавшим в казну неизрасходованные остатки своего жалования) ничто не могло угрожать основам демократии в Веймарской республике. И тем не менее, именно с началом его канцлерства Германия стала переходить на декретное управление, когда многие решения входили в силу не путем голосования в рейхстаге, а вводились директивами президента Гинденбурга. Такой переход, в конечном итоге, «вымостил дорогу к “захвату власти” нацистами в 1933 году» 194. Проще всего было бы объяснить переход на декретное управление тем, что Брюнинг возглавил правительство меньшинства, которое не имело достаточно голосов, чтобы действовать традиционным демократическим способом. Перед его глазами, конечно же, был свежий пример падения коалиционного правительства, не сумевшего договориться о повышении страховых взносов всего на четверть процента. Брюнинг уже в первом выступлении в парламенте в качестве канцлера сразу дал понять своим слушателям, что не потерпит их противодействия и распустит рейхстаг (через Гинденбурга) в случае противостояния. «Этот кабинет, — заявил он депутатам, — создан для быстрейшего решения проблем, которые по всеобщему пониманию считаются жизненно важными для существования нашего государства. Попытка договориться будет последней с этим составом рейхстага» 195. Но такое объяснение поворота в сторону авторитарного правления было бы неполным.

Брюнинг, как и Штегервальд, по-своему понимал демократическое государство. Для последнего демократия заключалась в развитии местного самоуправления, а не в «формальной демократии централизма по французскому образцу», где всем заправлял всесильный парламент 196. Брюнинг в целом разделял эту точку зрения и морально всегда был готов принести полномочия рейхстага в жертву политической целесообразности. Но надо отдать должное Брюнингу — он до последнего пытался найти компромиссный вариант, который позволил бы сохранить роль рейхстага в принятии важнейших решений, самым важным из которых на тот момент было одобрение сбалансированного бюджета и финансовая стабилизация страны. В последний месяц существования большой коалиции Брюнинг метался между социалистами, Народной партией и баварцами, пытаясь нащупать какой-нибудь вариант сохранения в рейхстаге правительственного большинства. Мелочная политика баварцев в отношении налога на пиво, шатания лидеров Народной партии, неспособность социалистов договориться даже между собой буквально сводили его с ума. Возможно, именно тогда, в мартовские дни 1930 года, Брюнинг окончательно понял, что разношерстный рейхстаг может только мешать эффективному управлению страной в условиях кризиса. Его взоры обратились к Гинденбургу, с кем он впервые познакомился лично лишь в декабре 1929 года, на встрече министров большой коалиции и лидеров парламентских партий, организованной президентом, который также искал пути к согласию.

Отношение Брюнинга к Гинденбургу не было однозначным. Он восхищался полководческим талантом фельдмаршала в годы войны, но после ее окончания счел недавнего кумира виновным в предательстве кайзера и капитуляции перед странами Антанты. Став одним из лидеров Партии Центра, Брюнинг продолжал относиться к президенту Гинденбургу с недоверием. Оно было настолько сильным, что Брюнинг в течение многих лет под разными предлогами отказывался посещать мероприятия, организуемые старым фельдмаршалом. Отношение Брюнинга к Гинденбургу стало меняться после откровенного разговора с Грёнером, последним генералом-квартирмейстером в годы войны и военным министром в правительстве большой коалиции. «Я постепенно пришел к убеждению, что рейхспрезидент (Гинденбург) лично несет большую ответственность за случившееся с нами несчастье, — признался Брюнинг коллеге по кабинету. — Я не могу простить ему, что он покинул кайзера. Как можно доверять этому старику?» Грёнер тогда постарался убедить Брюнинга в том, что Гинденбург не виноват в несчастьях, постигших кайзера и Германию. В этой беседе, состоявшейся незадолго до назначения Брюнинга канцлером, Грёнер обещал ему свою полную поддержку и, что гораздо важнее, поддержку Гинденбурга, с которым всегда сохранял доверительные отношения 197. Конечно, один разговор не устранил полностью недоверие Брюнинга, но заставил его несколько по-другому взглянуть на старого фельдмаршала.

Ну, а что же Гинденбург? Иногда историки объясняют его отношение к событиям того времени очень просто. Президент, дескать, был уже в столь почтенном возрасте (ему шел восемьдесят третий год), что легко позволял манипулировать собой «дворцовой камарилье», к которой обычно относят генерала Курта фон Шлейхера, начальника канцелярии президента Отто Мейсснера, будущего канцлера Франца фон Папена и сына Гинденбурга Оскара 198. Эти люди действительно входили в близкое окружение Гинденбурга в последние годы его жизни и оказывали влияние на кадровую политику президента. И они давно вынашивали планы перехода к декретному управлению. Брюнинг вспоминал, что Шлейхер вел с ним разговоры о создании кабинета с чрезвычайными полномочиями еще весной 1929 года 199. Поэтому для Брюнинга вовсе не были секретом замыслы «дворцовой камарильи». Конечно, он понимал, что без поддержки Шлейхера его назначение может и не состояться. Однако не это главное. Брюнинг не стремился к власти любой ценой. Еще за неделю до отставки правительства Мюллера Брю-нинг делал все возможное, чтобы большая коалиция сохранилась. Но он также понимал, что проводить финансовую стабилизацию привычными парламентскими методами становится невозможно. И в этом его взгляды совпадали с позицией Гинденбурга, считавшего, что надо положить конец «маразму» в политике 200, имея в виду неспособность членов правительства договориться как между собой, так и с рейхстагом. Гинденбург, при всей своей нелюбви к левым силам, в то время всерьез думал о возможности предоставления Герману Мюллеру декретных полномочий и даже лично предлагал их канцлеру-социалисту 201. Кандидатура Брюнинга рассматривалась тогда Гинденбургом как запасная, на тот случай, если Мюллер откажется проводить финансовую стабилизацию с помощью президентских декретов 202. Так оно в итоге и произошло. Мюллер отказался, а Брюнинг согласился. Но сначала, в любом случае, надо было ратифицировать план Янга (гаагские соглашения). Без его принятия невозможно было решать финансовые проблемы страны. После того как 12 марта 1930 года плана Янга был ратифицирован рейхстагом, можно было переходить к декретному формированию бюджета.

Став канцлером, Брюнинг не сразу перешел к декретному правлению. Надо полагать, у него, как и у многих немецких политиков, оставались сомнения в законности такого перехода 203. Осуществить его можно было лишь на основании 48-й статьи Веймарской конституции, которая предусматривала возможность принятия президентом Республики чрезвычайных мер, но лишь в тех случаях, когда «серьезно нарушены общественная безопасность и порядок или если грозит серьезная опасность такого нарушения». Юридическая чистота обоснования, которое основывалась на угрозе нарушения общественной безопасности, вызывала много нареканий. Кроме того, та же 48-я статья Конституции оставляла рейхстагу право отменять президентские декреты. Брюнинг не сразу бросился в атаку на парламентские полномочия. Для начала он попытался найти взаимопонимание с социал-демократами. Из этого, однако, не следует, что «Брюнинг надеялся восстановить устойчивое парламентское государство» 204. Он в первом же своем выступлении в качестве канцлера предупредил депутатов, что готов будет распустить Народное собрание в случае их противодействия. Еще более далеко от истины утверждение, что, согласившись на канцлерство, Брюнинг будто бы принял обязательство «двигаться вправо и исключить сотрудничество с СДПГ» 205. Возможностей политического маневрирования у Брюнинга было не так уж много. Его движение в поисках союзников вправо было сильно ограничено, поскольку там находились националисты и нацисты, выступавшие против плана Янга, без которого финансовая стабилизация была невозможна. Социалисты прекрасно понимали это, и поначалу оказывали Брюнингу содействие. Сам он, даже получив заверения Гинденбурга в полной поддержке, что допускало применение 48-й статьи, собирался проводить финансовую и экономическую политику «парламентскими методами до тех пор, пока это было возможно» 206.

Очень быстро оказалось, что на практике это неосуществимо. К лету 1930 года число безработных увеличилось по сравнению с началом года на 500 тысяч. Это требовало дополнительно 750 миллионов марок в бюджет. Еще 100 миллионов надо было найти на развитие программы общественных работ. Таким образом, бюджету недоставало 850 миллионов марок 207. 18 июня министр финансов Пауль Мольденгауэр из Народной партии подал в отставку. Его преемник Герман Дитрих из Демократической партии в короткие сроки подготовил проект нового бюджета, который был представлен рейхстагу 7 июля. Бюджет Дитриха предусматривал как значительное сокращение расходной части, так и введение новых налогов и повышение старых. Вводился дополнительный 5 %-ный налог на доходы и 10 %-ный — на холостых граждан, повышались акцизы на табачные изделия, алкоголь и ряд других товаров. Большой резонанс вызвало введение 2%-ного налога на зарплаты правительственных чиновников. Все эти налоги и сборы имели своих противников, но самые большие эмоции вызвало предложение правительства об уменьшении выплат по безработице и одновременном повышении страховых взносов до 4,5 %, от которых Дитрих надеялся получить всего около 300 миллионов марок 208.

Против проекта бюджета сразу выступили коммунисты, нацисты и националисты. Социалисты готовы были искать по нему компромиссное решение, но до него дело не дошло. Дебаты по бюджету начались в рейхстаге 15 июля, причем Дитрих сразу дал понять в своем выступлении, что правительство прибегнет к 48-й статье Конституции, если рейхстаг отклонит предлагаемый проект. Далее события развивались стремительно. 16 июля, против 2%-ного налога на зарплаты чиновников выступили социалисты, коммунисты, нацисты и большинство националистов, и эта статья была отклонена рейхстагом. Этот налог имел скорее символическое значение, и больших поступлений от него не ожидалось, но для Брюнинга оказался важнее вопрос принципа. Он тут же прекратил дальнейшие обсуждения и объявил, что бюджет будет утвержден президентским указом согласно 2-й части 48-й статьи Конституции. Тогда депутаты, в соответствии с 3-й частью 48-й статьи, незначительным большинством отменили указ Гинденбурга. Результат голосования (236 голосов против 221) говорил, что не все в рейхстаге потеряно для правительства, что достижение компромисса по бюджету возможно, но Брюнинг решил не отступать. Он тут же зачитал другой, подготовленный заранее указ Гинденбурга — о роспуске парламента. Депутаты покинули зал заседаний, а коммунисты напоследок спели «Интернационал». Последний парламент Веймарской республики, в котором преобладали ее преданные сторонники, закончил свое существование. Новые выборы были назначены на 14 сентября. Если бы Брюнинг и его правительство знали, чем все обернется, они десять раз подумали бы, прежде чем совершить этот роковой шаг.

Предвыборная кампания 1930 года прошла на фоне углубляющегося экономического кризиса и националистической шумихи, с новой силой поднятой нацистами и Гугенбергом. В нее в той или иной степени оказались вовлеченными практически все политические силы. «Патриотизм», густо замешанный на реваншизме, настолько захватил чувства избирателей, что на нем пробовали играть даже умеренные партии, отнюдь не разделявшие лозунги радикалов. Очень опасными были «патриотические» заявления отдельных членов правительства, которые сами задавали тон реваншистским настроениям. Не прошло и года после смерти Штреземана, как его политическое наследие оказалось забыто. Выступление наследника Штреземана на посту министра иностранных дел Юлиуса Курциуса в рейхстаге 25 июня было воспринято как сигнал к дальнейшему пересмотру Версальского мира 209. 1 июля в торжественном заявлении по случаю окончания вывода французских войск из Рейнланда президент Гинденбург ни словом не обмолвился о заслугах Штреземана, зато упомянул о страданиях, которые пришлось пережить немецкому народу в годы оккупации 210. Английский посол в Берлине Рамболд назвал манифест Гинденбурга «неблагодарным и бестактным» 211. Хотя большинство немцев думало иначе. Господствующее в Германии мнение удачно сформулировал в те дни один из лидеров центристов, католический священник Людвиг Каас. «В окончании оккупации (Рейнланда) нет ничего особенного, — сказал он. — В жесте Франции нет никакого благородства. Это всего лишь результат обычного соглашения, доставшегося Германии дорогой ценой. Все выглядело бы иначе, случись это (после Локарно) в 1926 году. Тогда эвакуация вызвала бы бурю аплодисментов (в Германии), и франко-германское понимание сильно выиграло бы» 212.

Так или иначе, но англичане недоумевали, а французы были обозлены. Однако дальше всех пошел министр по делам оккупированных территорий в первом правительстве Брюнинга Готфрид Тревиранус. Его выступление 10 августа вызвало дипломатический скандал с Польшей, которую поддержала Франция. Тревиранус заявил об «открытых ранах» на восточных границах, где «утерянные сегодня немецкие земли в будущем будут возвращены Германии» 213. Английскому послу в Берлине оставалось лишь надеяться, что настроения немцев, которые выражал Тревиранус, окажутся «мимолетными» 214. Англичане и дальше продолжали искренне заблуждаться. Тот же Рамболд за две недели до выборов в Германии сообщал в Лондон о «снежном коме “реваншизма”», который «набирает скорость и увеличивается в размерах». Но тут же легкомысленно успокаивал своего министра: «Было бы ошибкой воспринимать слишком серьезно всю эту агитацию. Не стоит забывать, что нынешние выборы родились в спешке» 215.

Результаты выборов 14 сентября 1930 года ошеломили всех. Активная и агрессивная предвыборная кампания нацистов, проходившая под лозунгом о необходимости создания «сильного правительства во главе с сильным лидером» 216, принесла Гитлеру и его партии первый большой успех. Собрав 18,3 % голосов (для сравнения, на предыдущих выборах в 1928 году за нацистов проголосовали всего 2,6% избирателей), НСДАП получила 107 мест (было 12) и сделалась второй силой в парламенте (у СДПГ стало 143 мандата, на 10 меньше, чем было). Третьими с 13,1 % голосов (77 мандатов) оказались коммунисты 217. Еще накануне Рамболд сообщал в Лондон, что нацисты рассчитывают на 3 миллиона голосов и 50-60 мест в рейхстаге. Причем сам посол находил эти цифры «завышенными» 218. На тот момент англичан гораздо больше волновал возможный успех коммунистов. Рамболд никак не мог разобраться, кому подчиняются «штурмовые отряды» и почему штурмовики приветствуют руководителя берлинских нацистов Геббельса пением «Интернационала»? Он объяснял это тем, что поют специально засланные в ряды штурмовиков коммунисты 219. Когда результаты выборов стали известны, Рамболд откровенно растерялся. Он не мог объяснить успех нацистов и договорился до того, что их, возможно, финансировали «некоторые евреи» и «русские источники» 220. Англичане долго пытались понять новый расклад сил в Германии, рассуждая о том, какие политические комбинации и союзы возможны теперь в Веймарской республике. В отличие от них, французы сразу отнеслись к результатам выборов с «глубокой обеспокоенностью», провидчески предположив, что случившееся может стать «поворотным моментом в германской истории и иметь далекоидущие последствия для международной политики» 221.