Чтение онлайн

Добродушный и приятный в общении, Хендерсон слабо разбирался в международных делах. Когда-то Ллойд Джордж думал заменить этим бывшим профсоюзным деятелем посла в России Бьюкенена, но решил, что Хендерсон совсем не подходит для дипломатической службы. И действительно, через несколько лет несостоявшийся посол стал одним из организаторов в Англии неформального движения «Руки прочь от Советской России!» Хендерсон горячо воспринял Женевский мирный протокол 1924 года и даже голосовал за него на пленарном заседании Лиги Наций, хотя в его родной лейбористской партии далеко не все поддержали такой шаг. Он был хорошим организатором, и своими успехами на выборах лейбористская партия во многом была обязана именно ему. Известный британский социолог и экономист левого толка Беатриса Вебб считала, что Хендерсон «является первоклассным организатором людей, но не может быть их лидером — у него нет личного магнетизма». А дипломат Роберт Ванситарт находил, что Хендерсон «был очень хорошим человеком, не будучи очень хорошим министром иностранных дел». Впрочем, Ванситарт соглашался с тем, что «после Рэмси (Макдональда) Хендерсон был следующим лучшим кандидатом, которого могла предложить лейбористская партия» 156. Строго говоря, Хендерсон, конечно же, не был политиком в традиционном понимании. К своему помощнику, Ванситарту, он обращался по-приятельски «Ван», а тот в ответ называл его «Дядюшкой» 157. Трудно представить столь неформальное общение любого другого главы Форин Офис со своим подчиненным. Личные ощущения, чувства и переживания часто заменяли у Хендерсона холодный расчет. Он искренне верил в идеалы мира, доброй воли и дружбы между народами. Гаага должна была стать его дебютом в самостоятельной международной политике, и немцы «не особо ожидали энергичной поддержки от Англии» 158.

Как оказалось, волновался Штреземан напрасно. Накануне отъезда в Гаагу Хендерсон сообщил германскому послу Штамеру, что рассчитывает на полное урегулирование всех репарационных вопросов, «так чтобы эвакуация (Рейнланда) не была отложена из-за этого» 159. В тот же день, 1 августа, Хендерсон встретился и с французским послом в Лондоне де Флёрьё. Посол сам затронул проблему эвакуации, пообещав, что если все финансовые вопросы на конференции будут решены, вывод французских войск может начаться уже в октябре 160. В Гааге все сложилось для Германии хорошо. Была, правда, попытка Шахта снова занять особую позицию. Как и во время парижских переговоров, он не хотел связывать свое имя с программой уплаты репараций. Тем более в свете той протестной кампании, которую развернули националисты в Германии. Когда речь в экономической комиссии конференции зашла об изменении условий выплат в сторону незначительного повышения обязательной части (700 миллионов марок против прежних 660), Шахт воспользовался этим предлогом, чтобы заявить о выходе из состава германской делегации, но, узнав о достигнутом соглашении об эвакуации, взял свои слова обратно 161.

Конференция отняла много сил у Штреземана. После одного из особо напряженных заседаний политической комиссии он не смог самостоятельно вернуться в гостиницу. Министр финансов Веймарской республики Рудольф Гильфердинг, будучи медиком по образованию, осмотрел больного и с грустью сообщил коллегам, что время, отпущенное Штреземану, истекает 162. Болезнь Густава Штреземана впервые дала о себе знать в полной мере в мае 1928 года, в дни, когда вся страна готовилась отметить 50-летие своего самого популярного политика. Врачи тогда категорически настояли на постельном режиме, и принимать многочисленных визитеров пришлось супруге министра. У Штреземана и до этого случались острые приступы головной боли или воспаления гланд, но он никогда не воспринимал свои хвори как нечто серьезное, полагая их естественным следствием постоянного переутомления. Штреземан не доверял врачам и не любил лечиться. Он всегда считал, что обычный отдых лучшим образом вернет его к активной работе. Но через некоторое время после грустного юбилея у Штреземана случился первый удар — на какое-то время его частично парализовало, и он лишился речи. После этого в его глазах постоянно читался страх. Не за свою жизнь, а за то, что не успеет завершить задуманное. Но судьба как будто специально хранила этого человека, ведя его к поставленной цели. Она была, наконец, достигнута на Гаагской конференции.

Хендерсон еще 9 августа сообщил Бриану и Штреземану, что англичане планируют начать эвакуацию своих частей уже 15 сентября и полностью завершить ее к Рождеству 163. Но оставались еще французы и бельгийцы. Последние ждали, что скажет Бриан. А он опять стал юлить. Бриан то требовал финансовых гарантий, то говорил, что готов к выводу французских войск только из третьей зоны, оставляя вторую на потом. Затем появился французский меморандум о будущем демилитаризованном статусе Рейнланда, который немцы должны были принять до начала эвакуации 164. Доходило до смешного — Бриан требовал, чтобы какие-то британские части обязательно остались до конца французской эвакуации, иначе английский представитель не сможет больше участвовать в работе Высшей союзной комиссии для Рейнланда. Много копий было сломано вокруг вопроса о том, за чей счет будет осуществляться вывод войск. Немцы готовы были платить за это, но требовали, чтобы им назвали точные сроки окончания эвакуации. Бриан называл все время разные даты. После десяти дней проволочек Хендерсону все это надоело, и он решил договариваться со Штреземаном о сепаратной английской эвакуации 165. Это произвело впечатление на французов. Им совсем не хотелось оставаться один на один с Германией. Бриан сдался. Вечером 29 августа он приехал в курортный Схвенинген, где остановился Штреземан. Там, глядя с балкона гостиницы Kurhaus на море, Бриан дал обещание, которого Штреземан ждал от него уже несколько лет. Бриан подтвердил, что последний французский военнослужащий покинет Рейнланд к 30 июня 1930 года 166), то есть на пять лет раньше установленного Версальским договором срока. На следующий день в Гааге был подписан четырехсторонний протокол, в котором говорилось, что британские и бельгийские войска, а также французские из второй зоны будут эвакуированы до конца 1929 года. Из третьей зоны оккупации французские части начнут эвакуацию сразу вслед за ратификацией германским и французским парламентами гаагских репарационных соглашений и закончат не позднее конца июня следующего года 167.

Теперь немцы точно знали, когда последний солдат оккупационных войск покинет германскую землю. Оставался, правда, еще Саар, находившийся под управлением Лиги Наций. Но там надо было ждать плебисцита, который по Версальскому договору был намечен на 1935 год. К концу 20-х годов немецкие и французские политики уже прекрасно понимали, что результат народного волеизъявления будет в пользу Германии 168, и Штреземан несколько раз поднимал вопрос о досрочном возвращении Саара. Ближе всего к успеху он был во время переговоров с Брианом в Туари, где речь шла о возможности возвращения этой территории вместе с выкупом находящихся там шахт. Штреземан пытался включить Саар в повестку Гаагской конференции 169, но против этого выступили французы. Саар не представлял для них территориальной ценности, но французы управляли местными шахтами и уверяли англичан, что поставки саарского угля важны для французской экономики 170. Хендерсон тоже не горел желанием обсуждать еще и Саар на конференции, о чем уведомил германского посла 171. Англичане понимали, что тема Саара затронет многие сложные вопросы, которые могут «похоронить» главные проблемы (репарационный план Янга и эвакуация Рейнланда), по которым намечались положительные решения. Сложности могли возникнуть, например, с поставками саарского угля Франции. Немцы соглашались выкупить свои бывшие шахты у французов, но никто не знал, как быть с определением их стоимости? Цифры, которые обсуждались в Туари, легко могли быть оспорены. Саарские шахты были переданы французам в качестве возмещения за разрушенные немцами французские шахты. Но поставки угля с саарских шахт давно перекрыли все убытки, которые были определены сразу после Версальской конференции. Более того, разрушенные французские шахты давно были восстановлены и давали угля больше, чем до войны. Уголь же с саарских шахт продавался французами в Италию, Швейцарию и даже в Германию. О каком выкупе в таком случае могла идти речь?! Таких сложнорешаемых вопросов было несколько, и Форин Офис подготовил по ряду из них специальный меморандум 172. Немцы и сами понимали неподготовленность саарского вопроса и опасность вынесения его на конференцию. Германский посол в Париже Гёш прямо советовал Штреземану проявить в этом вопросе выдержку и не провоцировать французов 173. В конечном итоге Штреземан согласился с этим, отложив вопрос о возвращении Саара до будущих времен.

Неизвестно, сознавал ли сам Штреземан, насколько быстро он угасает. Планов у него было много. После Гааги он успел съездить в Женеву, где выступил на заседании Лиги Наций. Говорил он с трудом, часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Лига слушала тихо и очень внимательно, понимая, что прощается со Штреземаном. Его речь была посвящена будущему Европы. Он видел его в единстве, в таком сообществе наций, где не будет искусственных преград, разделяющих народы. Штреземан говорил о Соединенных Штатах Европы. Идея и название принадлежали Бриану 174, но Штреземан в целом поддержал своего французского коллегу. Он вспоминал, как молодым чиновником ему часто приходилось путешествовать по делам службы из Дрездена в Берлин. В те времена, уже в единой Германской империи, поезд делал вынужденную получасовую остановку на заброшенном полустанке, находившемся на границе Саксонии и Пруссии. С локомотива снимали саксонский двигатель и ставили прусский. Процедура повторялась и на обратном пути. Потом эти анахронизмы исчезли, и ездить из Дрездена в Берлин стало быстрее и комфортнее. Штреземан считал, что в Европе существует много таких же ненужных, искусственных преград, которые мешают ей развиваться, и предлагал начать с создания Европейского таможенного союза 175. Этим идеям удалось осуществиться лишь после Второй мировой войны, а тогда Лига Наций аплодировала Штреземану за смелость мысли, но посчитала ее преждевременной и даже опасной.

Штреземан вернулся в Берлин 25 сентября. И сразу окунулся в напряженную атмосферу партийной борьбы. Он чувствовал, что Германию накрывает волна опасного национализма. Еще в Швейцарии Штреземан посоветовал французской журналистке Женевьеве Табуи съездить в Нюрнберг и поговорить с Гитлером 176. Он хотел, чтобы Европа узнала, какая опасность на нее надвигается. «Сейчас большой спрос на диктаторов, — с сожалением говорил Штреземан. — У меня такое чувство, что я являюсь действительно последней преградой на пути Германии к фашистскому хаосу. Что станется после меня... Но пока я жив, я не могу уйти сам» 177. В Женеве Штреземан обсудил с лидером Демократической партии Эрихом Кохом, входившим в состав немецкой делегации, возможности объединения «всех групп, противостоящих националистическим настроениям» 178. У него еще хватило сил убедить свою партию принять резолюцию против инициированного Гугенбергом референдума о непризнании нового репарационного плана 179. Штреземан собирался бороться за мирное развитие Германии. Он, конечно, желал возвращения всех отобранных Версальским договором бывших немецких территорий, но ни в коем случае не хотел противопоставлять Германию остальной Европе. Даже в случае с данцигским коридором Штреземан планировал найти решение исключительно дипломатическими методами 180. И в этом смысле вполне оправданы слова Антонины Валентин, журналистки, хорошо знавшей Штреземана, о том, что «если бы он оставался жив, Германии было бы обеспечено спокойное и мирное развитие» 181. Но утром 3 октября 1929 года последовало новое кровоизлияние в мозг, и Штреземана не стало. Веймарская республика лишилась самого яркого и популярного политика в своей короткой истории, человека, которого даже многие иностранцы признавали «величайшим, если не единственным великим политиком послевоенного времени» 182.

Для немцев и для европейцев Штреземан олицетворял собой политику мирного вписывания Веймарской республики в послевоенную Европу 183. После его смерти многие на континенте стали опасаться разворота Германии в сторону национализма и реваншизма. Правда, референдум, проведенный 22 декабря по инициативе националистов и нацистов, несколько успокоил скептиков. Он показал, что лишь 14 % немцев выступают против плана Янга и хотят предать суду ответственных за его принятие германских министров 184. И это несмотря на то что буквально накануне референдума против принятия плана Янга снова выступил Шахт. На этот раз он сделал это публично, через прессу, инициировав в рейхстаге обсуждение вопроса о доверии правительству. Правительство устояло, получив 222 голоса в свою поддержку. Против (156 голосов), как обычно, голосовали националисты, нацисты и коммунисты 185. Немцы показали миру свою политическую зрелость, но сомнения в их благонадежности у европейцев, и прежде всего французов, остались. Не случайно, на второй части Гаагской конференции, прошедшей в январе 1930 года уже без Штреземана, глава французской делегации Тардье, сменивший к тому времени Бриана на посту премьера, поинтересовался у нового германского министра иностранных дел Юлиуса Курциуса, что, по его мнению, следует предпринять французам, если к власти в Германии придет кабинет, возглавляемый Гугенбергом, Гитлером или Тельманом? 186 Тардье подразумевал отказ Германии платить репарации. Курциус ушел от ответа, заявив, что сама постановка такого вопроса является вмешательством во внутренние дела его страны, что, конечно, никак не могло удовлетворить французов. В результате стороны договорились о том, что вопрос о возможном прекращении германских выплат будет передан на рассмотрение Международного суда в Гааге. Французы согласились на это потому, что никто тогда не мог предположить, насколько сочтены дни Веймарской республики. Ей оставалось жить всего три года.

Тем временем экономическая ситуация в Германии продолжала ухудшаться. Отдельные признаки циклической рецессии проявились в германской промышленности еще в 1928 году. Они сопровождались начавшимся оттоком американского капитала из страны. На какое-то время общий экономический спад в германской экономике позволил избежать наиболее неприятных последствий нехватки иностранного капитала, к которому Германия успела привыкнуть. Однако уровень безработицы достиг в начале 1929 года 3 миллионов человек 187. Это было очень плохим показателем, хотя германская экономика продолжала держаться на плаву весь 1929 год. Но уже в начале следующего Великая депрессия, начавшаяся в Соединенных Штатах, больно ударила по немецкой экономике. Американские банки отзывали свои долгосрочные кредиты, что приводило к банкротству германских финансовых учреждений. В свою очередь, это вело к закрытию многих предприятий и новым массовым увольнениям. Именно на них погорел коалиционный кабинет последнего канцлера-социалиста Германа Мюллера.

С середины 1920-х годов в Германии существовал специальный суд для разрешения трудовых конфликтов между работниками и работодателями (Arbeitsgencht). В его компетенции находились вопросы увольнений, к которым нельзя было прибегнуть без веских на то оснований и без выплаты соответствующей, далеко не символической компенсации, которая, по оценкам министра финансов Гильфердинга, могла потребовать только в 1929 году дополнительно 250 миллионов марок в бюджете 188. Пользуясь постоянным дефицитом бюджета, германские промышленники не раз пытались подорвать основы трудового законодательства страны и заставить правительство отказаться от выплат страховых компенсаций. В конце 1928 года в сталелитейной промышленности одного только Рура было уволено 250 тысяч рабочих 189, которым правительству предстояло найти компенсации в бюджете. Правительство большой коалиции, возглавляемое канцлером-социалистом, естественно, не могло согласиться на уменьшение страховых выплат. Предложенные Гильфердингом меры, направленные на сбалансирование бюджета, могли дополнительно принести в казну 379 миллионов марок, но противодействие различных лоббистских структур позволило получить лишь 110 миллионов 190. Входившая в большую коалицию Баварская народная партия, например, поставила отмену увеличения налога на пиво условием продолжения своего сотрудничества с правительством. Достигнуть сбалансированности бюджета в 1929 году большой коалиции так и не удалось. Впрочем, это вряд ли могло помочь, потому что в начале 1930 года финансово-экономическая ситуация в Германии снова ухудшилась. В марте правительство большой коалиции окончательно раскололось. Социалисты разделились в вопросе о повышении страховых выплат по безработице. Профсоюзы, лидеры которых составляли значительную часть депутатов-социалистов, не поддержали компромиссный вариант, предложенный входившими в большую коалицию демократами и центристами и одобренный тремя из четырех министров-социалистов. Падение правительства большой коалиции из-за «кризиса по вопросу о четверти процента», как назвала случившееся Berliner Tageblatt 191 (именно на столько предлагалось повысить страховые отчисления — с 3,5 до 3,75 %), привело в не столь отдаленной перспективе к самым трагическим для Германии последствиям.

27 марта 1930 года давно болевший канцлер Мюллер (через год он умер от цирроза печени), не имея ни сил, ни желания сражаться дальше с политическими противниками и с собственными однопартийцами, подал в отставку. Вслед за ним последовал его кабинет. Гинденбург предоставил право сформировать новое правительство центристу Генриху Брюнингу, который смог заранее заручиться поддержкой президента 192. Брюнинг остался в истории как один из самых непонятых канцлеров Германии, возглавивший правительство в переломный для страны момент. Он происходил из разбогатевшей на винной торговле семьи с глубокими крестьянскими корнями. Человек умный, получивший прекрасное образование, он не отличался крепким здоровьем и имел слабое зрение, что не помешало ему в годы мировой войны, после защиты докторской диссертации, пойти добровольцем в армию. На Западном фронте, участвуя во многих кровопролитных схватках (странным образом, против англичан, которых Брюнинг всегда уважал с тех самых пор, когда, изучая организацию английских железных дорог, долгое время провел в Англии), будущий канцлер заработал ранение, офицерское звание и Железный Крест 1-го класса за храбрость. Еще в те годы жизнь Брюнинга была полна парадоксов. Патриархальные семейные традиции (его старший брат служил католическим приходским священником в английском Манчестере) и консервативное воспитание не позволяли Брюнингу с одобрением воспринять победивший в России большевизм, но солдаты его роты, с большим уважением относившиеся к своему командиру, избрали Брюнинга после начала ноябрьской революции в Германии председателем своего совета. Тогда же Брюнинг увлекся идеями трейдюнионизма, которые в его восприятии приобрели причудливое христианское обличье.