Чтение онлайн

Надо сказать, что растерялись не только англичане. Результаты выборов удивили даже Гитлера. Он, конечно, рассчитывал на успех, но не на такой 222. До выборов 1930 года Гитлер считался второразрядным германским политиком, на которого обращали мало внимания не только за рубежом, но и в самой Германии. Чуть лучше Гитлер был известен в Баварии, где он пробовал поднять мятеж («пивной путч») в 1923 году и провел за это недолгое время в местной тюрьме. Но и в Баварии Гитлера знали скорее как оратора-демагога и долгое время не воспринимали всерьез. Оказалось, что напрасно. Надо также иметь в виду, что в 1930 году нацисты упрочили свои позиции во многих земельных и муниципальных собраниях. В Тюрингии (08.12.1929) они получили 11,31 % голосов (6 из 53 мандатов), в Саксонии (22.06.1930) — 14,4 % (14/96), в Бремене (30.11.1930) — 25,6 % (32/120), в Ольденбурге (13.05.1931) — 37,2% (19/48) 223. Их успехи в течение 1930 и 1931 годов все время шли по нарастающей. К осени 1930 года суммарный депутатский корпус нацистов по всей стране приближался к 10 тысячам человек, что составляло одну десятую часть от числа всех выборных представителей в Веймарской республике 224. Теперь всех интересовал вопрос: что за человек так неожиданно ворвался на германский политический олимп? Еще в баварской тюрьме Гитлер надиктовал первую часть своей программной книги Mein Kampf («Моя борьба»), где достаточно искренне изложил свои взгляды. Эта книга была напечатана в июне 1925 года, и в первый год ее купили более 9 тысяч читателей, что позволило будущему фюреру заработать 20 тысяч марок. Это, конечно, был успех, но большинство экземпляров было продано в Баварии. Когда, спустя некоторое время, Гитлер издал второй том своей «Борьбы», желающих приобрести его оказалось уже значительно меньше. Однако, по мере роста популярности нацистов, росли и тиражи книги их лидера. В 1930 году было напечатано уже 50 тысяч экземпляров двухтомной «Борьбы». После прихода нацистов к власти тираж книги в отдельные годы достигал 850 тысяч, а всего к началу Второй мировой войны в Германии было напечатано без малого 6 миллионов экземпляров Mein Kampf 225. Книга сделалась настольной и обязательной для членов НСДАП и многих сочувствующих им немцам. Правда, читали ее далеко не все даже в Третьем рейхе. Что уж тогда говорить о зарубежных читателях. Образованному европейцу трудно было одолеть сотни страниц «теоретических» изысканий малограмотного автора. Хотя, если бы «Борьба» получила более широкую известность в Европе, все дальнейшие шаги Гитлера, возможно, и не стали бы для многих столь «неожиданными».

Гитлер честно изложил в Mein Kampf план своих будущих действий. Все, написанное им о немецком государстве, политических партиях, профсоюзном движении, еврейской нации и о многом другом, стало претворяться в жизнь после прихода нацистов к власти. В том числе и во внешней политике, где он обещал вернуть потерянные земли «не протестами, а только силой меча». Гитлер уже тогда писал об «абсолютном подчинении всех национальных интересов одной и единственной задаче подготовки к будущему вооруженному конфликту, результатом которого станет достижение безопасности (германского) государства». Говорил Гитлер и о «сближении с Великобританией как единственном открытом для Германии пути», и о том, что Франция «является и всегда будет оставаться заклятым врагом Германии». «Британия, — убеждал читателей будущий фюрер, — не желает видеть Германию мировой державой, но Франция не хочет, чтобы Германия вообще существовала как держава, — огромная разница!» Что касается России, то она, по мнению Гитлера, должна была исчезнуть в качестве самостоятельного государства и превратиться в сырьевой и продовольственный придаток Германии. «Эта колоссальная империя на Востоке, — откровенничал Гитлер, — созрела для расформирования, и конец правления евреев в России станет концом самой России как государства» 226. Короче говоря, заинтересованный читатель мог получить из книги Гитлера массу полезной информации о его будущих планах. Но образованные и грамотные люди абсолютно справедливо посчитали «теоретический труд» Гитлера скучным пропагандистским пересказом, который «утомляет читателя бесконечным каскадом слов и надоедающими повторениями» 227.

Книга помогла Гитлеру стать финансово очень обеспеченным человеком, но мало способствовала росту его популярности. Последняя достигалась в основном ораторскими способностями. Гитлер удивительным образом завораживал своих слушателей, не всегда даже понимавших, о чем, собственно, он ведет речь. Выступления Гитлера были хорошо отрежиссированы. На этапе борьбы за власть он любил выступать в больших и дешевых пивных залах, которые часто посещали простые немцы. Говорил он обычно о тех вещах, которые волновали его слушателей, — о жизни, росте цен, отсутствии денег... И обязательно о «предательстве» веймарских политиков, «вонзивших нож в спину Рейха». Выступления строились так, что возражать оратору не было возможности. Этим достигалась иллюзия единства выступавшего с его аудиторией. Вот как описывал свое знакомство с Гитлером Альберт Шпеер, его будущий придворный архитектор, а затем и нацистский министр вооружений. Шпеер впервые увидел фюрера, когда тот выступал в берлинской пивной перед столичными студентами. Случилось это уже после успеха нацистов на сентябрьских выборах. «Низким голосом, неуверенно и слегка смущенно он начал произносить что-то типа исторической лекции, но никак не речь, — вспоминал Шпеер. — Он как будто откровенно делился своей тревогой за будущее. Его ирония смягчалась каким-то самобытным чувством юмора. Его южно-германское обаяние живо напомнило мне о родных местах. Холодный пруссак никогда не смог бы так увлечь меня. Изначальное смущение Гитлера быстро исчезло, и временами тембр его голоса возрастал. Он говорил теперь уверенно, с гипнотической убедительностью. Настроение, которым он заряжал, было гораздо глубже самой речи, большую часть которой я вскоре забыл» 228.

Это был тот короткий период в карьере Гитлера, когда он перестал быть экзальтированным демагогом местного, баварского масштаба, но еще не превратился в фюрера германской нации. Политик Гитлер вышел на общенациональный уровень и пытался преодолеть вызванное столь резким взлетом естественное смущение, а также придать себе соответствующую его новому положению респектабельность. Позже, когда Гитлер привык к власти и уверовал в свое мессианство, стиль его выступлений перед многотысячными собраниями нацистов на разных митингах стал совершенно иным. Но тогда, в короткий промежуток времени с конца 1930 и до середины 1933 года, Гитлер часто старался предстать перед всем миром серьезным и вдумчивым политиком, а его выступления воспринимались многими немцами чуть ли не как глоток свежего воздуха в накаленной и беспросветной политической атмосфере рубежа десятилетий. Случалось даже, что Гитлеру приходилось публично открещиваться от наиболее экстремистских действий своих сторонников и штурмовиков, все более ощущавших собственную безнаказанность. После того как 13 октября 1930 года, в день первого заседания нового рейхстага, сторонники нацистов устроили в центре Берлина настоящий погром магазинов, которые, как они считали, принадлежат евреям, Гитлер в растерянности объяснял иностранным корреспондентам, что ответственность за это несут «хулиганы, обычные воры и коммунистические агенты» 229. Хотя ощутившие свою силу депутаты рейхстага от НСДАП вели себя на пленарных заседаниях не лучше.

После выборов 1930 года правительство Брюнинга оказалось в еще более трудном положении, чем до роспуска рейхстага. Партия Центра несколько увеличила свое представительство, но большинство правоцентристских партий, входивших в коалицию меньшинства, потеряли много мест в парламенте. Принято считать, что голоса правых избирателей ушли к нацистам, а левых — к коммунистам. Каждый третий избиратель, отдавший в 1928 году свой голос Немецкой национальной народной партии (националистам Гугенберга), два года спустя голосовал за НСДАП 230. Началась политическая поляризация. Как и прежде, непримиримыми противниками кабинета Брюнинга были нацисты, коммунисты и правый фланг расколовшихся и поредевших соратников Гугенберга. Между собой у них, естественно, не было согласия. Если Гитлер и Гугенберг, как прежде, находили общий язык, то коммунисты держались особняком. Правда, в рейхстаге они всегда голосовали против правительства вместе с нацистами. При этом Тельман советовал не преувеличивать нацистскую опасность, утверждая, что «14 сентября стало высшим успехом Гитлера, и лучших дней у него не последует» 231. Так думали не только коммунисты. Когда Брюнингу предложили включить нацистов в правительство, чтобы этим нейтрализовать их, он искренне возмутился: «Нет, никогда, ни при каких обстоятельствах. Движение национал-социалистов — это проявление лихорадки, которую переживает германский народ. Скоро этот симптом исчезнет. Нацисты достигли вершины своего восхождения, и было бы ошибкой разбавлять состав правительства на основе их временного подъема» 232.

В сложившейся ситуации новый кабинет меньшинства мог рассчитывать лишь на поддержку социалистов. Президент Гинденбург готов был и дальше оказывать содействие Брюнингу своими декретами, но печальный опыт роспуска рейхстага и результаты последующих выборов показали, насколько опасен этот путь. Теперь уже никто не мог поручиться, что в условиях углубляющегося экономического кризиса нацисты и коммунисты не улучшат свои результаты на следующих выборах. Социалисты тоже прекрасно понимали ситуацию. Они не хотели прямо связывать себя с непопулярными решениями правительства, но соглашались «терпеть» Брюнинга, поскольку его отставка могла привести к непоправимым последствиям. 23 сентября при посредничестве Гильфердинга в его квартире состоялась встреча Брюнинга с Германом Мюллером, на которой бывший канцлер-социалист согласился «поддержать меньшее зло как путь сохранения республики» 233. 3 октября парламентская фракция социалистов одобрила политику «терпимости» по отношению к правительству. Интересно, что сам Брюнинг не брал на себя никаких обязательств. Более того, на состоявшейся примерно в то же время встрече с премьер-министром Пруссии, социалистом Отто Брауном, Брюнинг дал понять, что не может ничего обещать СДПГ, поскольку его правительству придется считаться с президентом Гинденбургом и крайне правыми силами при проведении своей линии 234. Политика «терпимости» со стороны социалистов заключалась в том, что партия не протестовала даже при очередном декретном повышении страховых взносов до 6,5 % и голосовала против вотумов недоверия кабинету Брюнинга.

Встретился Брюнинг и с Гитлером. Канцлер долго сомневался в целесообразности такой встречи, но все-таки пригласил будущего фюрера. Их встреча состоялась 5 октября в Берлине на квартире у Тревирануса и была обставлена поистине шпионскими предосторожностями, включавшими связных, секретные телефонные номера, шифрованные послания и т. д. Узнав через посредника о приглашении на встречу, Гитлер сразу примчался в Берлин. Он надеялся на то, что нацистам предложат места в правительстве, желая получить для НСДАП портфели военного министра и министра внутренних дел. Но речь пошла о другом. Брюнинг попытался поговорить с Гитлером «как солдат с солдатом». Он попросил нацистского вождя стать конструктивной оппозицией и дать правительству несколько лет для экономической и финансовой подготовки отмены Версальского договора, что подразумевало полный отказ от репараций и право на перевооружение. После этого, когда для пересмотра Конституции потребовались бы две трети голосов в рейхстаге, можно было вести речь и о вхождении нацистов в правительство. А пока Гитлеру предлагалось установить конфиденциальные каналы связи для координации действий между правительством и правой оппозицией. В ответ Брюнинг прослушал часовую лекцию о целях нацистов, предусматривавших уничтожение всех «врагов Германии», как внутренних, так и внешних, прежде всего Франции и России. Гитлер обещал быть «умеренным» в критике правительства и президента в обмен на три места в кабинете министров, в чем ему было сразу отказано 235. Брюнинг уже обеспечил себе поддержку социалистов, и необходимость в сотрудничестве с Гитлером сильно поблекла. Встреча так и закончилась ничем. Трудно с уверенностью сказать, чего добивался Брюнинг, ведя подобные разговоры с «дешевой имитацией Муссолини», как он впоследствии окрестил Гитлера 236. Скорее всего, это была своеобразная «разведка боем», в ходе которой канцлер попытался узнать настроения своего собеседника, охладить его пыл и заставить нацистов занять более умеренную позицию в обмен на обещания самого общего характера в будущем. Если Брюнинг действительно полагал, что успех нацистов носит временный характер, вполне возможно, он искренне верил, что это будущее для Гитлера и его партии просто не наступит. В то же время Брюнинг был вполне искренен, когда говорил о желании отменить условия Версальского мира. В этом желании на протяжении всей истории Веймарской республики были едины все германские политики.

Встречаться с коммунистами Брюнинг не стал. Он не любил их еще больше, чем нацистов. Последние, какими бы они ни были, воспринимались в Германии как свои, а коммунистов многие немцы считали инородной силой, подчиняющейся Москве и Коминтерну. Не случайно, что после первых больших успехов Гитлера в НСДАП потянулись многие радикально настроенные рабочие, которые «исчерпали свое сотрудничество с КПГ» 237, тогда как движение в обратном направлении было вряд ли возможно 238. Брюнинг не хотел осложнять свои, и без того непростые, отношения с социалистами, что вполне могло произойти, прояви канцлер заинтересованность в диалоге с Тельманом. Ведь КПГ, следуя инструкциям из Москвы, продолжала называть СДПГ «социал-фашистами» и считать их более опасным противником, чем нацистскую партию. «Социал-фашисты знают, что для нас не может быть речи о сотрудничестве с ними, — писала коммунистическая Die Rote Fahne в марте 1931 года. — Никто в КПГ не питает иллюзий, будто фашизм может быть сметен в союзе с социал-фашизмом» 239. Коммунисты окончательно запутались в своих тактических построениях и, голосуя в рейхстаге заодно с нацистами, одновременно вели с ними ожесточенную уличную войну. В 1929-1931 годах (по конец июля) в схватках красногвардейцев с коричневорубашечниками погибли 155 человек и еще 426 получили ранения 240. Брюнинга и его «малую коалицию» коммунисты по привычке также иногда именовали «фашистами», но чаще утверждали, что правительство лишь «готовит переход власти к фашистам». В любом случае сотрудничество правительства Брюнинга как с правыми, так и с левыми радикалами, было возможно разве что ценой отказа от плана Янга и новой конфронтации с Западом. Благодаря «терпимости» социалистов Брюнинг продолжал руководить страной с помощью декретов президента. Их становилось все больше, а резолюций рейхстага — все меньше. В 1932 году, ставшем последним для Веймарской республики, парламент смог принять только пять законов, тогда как президент издал 66 декретов. Постепенно в Германии шла концентрация власти в руках одного человека. Пока еще этим человеком был президент Гинденбург, который, однако, все сильнее походил на «протофюрера» 241.

Между тем финансово-экономический кризис в Германии усиливался. После сентябрьских выборов 1930 года увеличился отток иностранного капитала из страны. Напуганные перспективой установления нацистского или коммунистического режима иностранные вкладчики спешно выводили свои капиталы из Германии. В июне 1931 года Рейхсбанк вынужден был официально объявить, что его резервы в золоте и иностранной валюте сократились до критически низкой отметки — с 2,7 до 1,9 миллиарда марок 242. Говоря об оттоке капитала, министр финансов Дитрих сообщил о 3-4 миллиардах марок, покинувших страну после сентябрьских выборов 243. Это были в основном долгосрочные вложения. В Германии оставалось, по оценкам экспертов, еще 5-6 миллиардов марок в виде краткосрочных заимствований, которые необходимо было возвращать. Трудности начали возникать у крупнейших германских банков. В июле объявил о грядущем банкротстве Банк Дармштадта. Правительство не могло допустить закрытия одного из ведущих банков страны и вынуждено было гарантировать его резервы. Однако немедленным эффектом такого шага стало обращение к правительству представителей других ведущих банков с просьбой объявить «банковские каникулы» в стране. У кабинета Брюнинга не оставалось иного выхода. Тогда же была приостановлена работа немецкой фондовой биржи. «Банковские каникулы» продлились фактически до 5 августа, а биржа вновь заработала лишь 3 сентября. Одновременно быстрыми темпами росла безработица. В первой половине 1931 года число зарегистрированных безработных не падало ниже 4 миллионов человек, выплаты которым, несмотря на рост страховых отчислений, постоянно снижались. Все это вызывало непрекращающиеся протестные настроения и радикализацию германского общества. Когда в июне Брюнинг отправился с официальным визитом в Лондон, в порту Куксхафена, при отплытии из Германии, его провожали разгневанные докеры с коммунистическими флагами и лозунгом «Долой диктатуру голода!» Через несколько дней, по возвращении домой, в порту Бремерхафена Брюнинга встречала не менее разгневанная демонстрация протестующих с нацистскими флагами и лозунгом «Германия, проснись! Долой Брюнинга!» 244

Правительство Германии видело спасение в приостановке оттока капитала и новых кредитах. Собственно говоря, именно об этом Брюнинг и члены его правительства постоянно говорили в 1931 году в высоких кабинетах Лондона и Парижа. И тут европейцы получили неожиданный подарок от американского президента Герберта Гувера. 20 июня 1931 года мир узнал о его сенсационном плане объявить годовой мораторий на выплату всех военных долгов. В какой-то мере инициатива Гувера была ответом на отчаянный призыв Гинденбурга с просьбой о вмешательстве и о помощи 245. Но гораздо больше на решение президента повлиял разговор с американским послом в Берлине Фредериком Сакеттом, в мае приехавшим в отпуск домой. Сакетт был искренним сторонником Веймарской республики и поклонником Брюнинга. Перед отъездом на родину у Сакетта состоялся долгий разговор с канцлером, и это породило слухи о том, что посол привез Гуверу устное послание. Было ли так на самом деле (немцы отрицали это), утверждать трудно. Но это и не столь важно. Сакетт подробно рассказал Гуверу о ситуации в Германии. Он объяснил, что финансовое положение Веймарской республики настолько катастрофично, что осенью может последовать взрыв. «Политические беспорядки достигли такого накала, а нищета людей столь высока, — говорил посол, — что мы должны считаться с возможностью краха (Веймарской республики) или с революцией, если ничего не предпримем» 246. Гувер, как и его посол, не хотел ни революции в Германии, ни прихода Гитлера к власти.

Главным условием предложения Гувера о моратории на военные долги была аналогичная отсрочка Союзниками текущих репарационных выплат Германии. Британия быстро согласилась. Она сама переживала тяжелые финансовые времена, и предложение Гувера давало ей возможность сосредоточиться на решении собственных финансовых проблем. О том, насколько они глубоки, говорило последовавшее в сентябре решение нового коалиционного кабинета Макдональда отменить золотой стандарт английского фунта. Французы отнеслись к предложению Гувера более настороженно. Им ведь надо было платить по военным долгам еще и англичанам. Поэтому французы возражали, чтобы мораторий затронул ту часть репарационного платежа, которую план Янга относил к обязательным и непереносимым. Франция резонно опасалась, что полный мораторий на текущие репарационные выплаты Германии приведет к тому, что выплаты прекратятся вообще. Как вскоре оказалось, они были правы. Но тогда, во второй половине 1931 года, на французов оказывалось давление со всех сторон, и они быстро сдались, придумав «соломоново решение». Понимая, что дальнейшее ухудшение финансового положения Германии грозит большими проблемами самой Франции, в Париже предложили, чтобы немцы переводили обязательную часть ежегодных репарационных выплат с пониманием того, что полученный платеж будет немедленно возвращен в качестве кредита германским железным дорогам 247.