Чтение онлайн

Само собой разумеется, что я ни по каким судам таскать Вас не собираюсь, я буду удовлетворен, если Вы в ответном письме ко мне сами сознаетесь в безобразности Вашего поступка...

Заканчивая эти строки, считаю не лишним объяснить Вам. Помню, я еще тогда, на улице Карла Маркса, намекнул Вам на разницу наших психологии: представьте же себе, каково было бы мое душевное состояние, когда я видел бы у Вас в доме пиршества и разгул и в то же время помнил, что у меня в доме нет даже сухой корки хлеба! Другое дело, если бы я хотя не­много был обеспечен продуктами. Тогда не ощущалось бы такой разницы психологии. Если Вам когда-нибудь приходилось голо­дать, то Вы и поймете меня, и отнесетесь к этим моим строкам снисходительнее. Итак, в ожидании Вашего незамедлительного ответа остаюсь известный Вам профессор Серебряков".

Письмо было написано очень скверным для профессора почерком, криво, коряво, крупно, с помарками, с переделками.

В запечатанном конверте письмо было отправлено с маль­чиком квартирной хозяйки прямо на склад No 1 для вручения Федосееву лично.

– - Вот хорошо!
– - запрыгал, заскакал от радости вихрас­тый босоногий мальчишка лет девяти.
– - На склад номер один к заведующему пойду! Может быть, чего-нибудь даст!

– - Захвати мешочек, -- сунула ему в руку мешочек пре­дусмотрительная мать.

Часа через полтора мальчишка вернулся с ответом -- возбужденный, счастливый, запыхавшийся, болтливый -- и жевал яблоко.

– - Вот заведующий складом хороший человек!
– - рассказывал он и торопился жевать.
– - Когда я пришел, он был под мухой и давай меня угощать то тем, то этим! Потом полные карманы яблоками набил! На складе всего много! И все это им бесплатно: продналог!

Необычайно красивым почерком, размашисто, с завитуш­ками, с некстати поставленными заглавными буквами, Федосе­ев писал:

"Глубокоуважаемый Степан Матвеич! Я вчера был так сильно пьян, что решительно ничего не помню, что тогда между нами происходило на улице Карла Маркса. Но как Вы пишете в Вашем любезном письме, то я Вам верю, зная, что имею дело не с первым попавшим, а с человеком выдающихся знаний. Степан Матвеич! Дорогой! Верьте совести, как Вы знаете мое отношение к Вам, что в трезвом состоянии я никогда не позво­лил бы себе обидеть Вас даже словом, а не то что поднять на Вас руку! Не смотрите, что мы необразованные, темные: таких людей, как Вы, мы ценим! И, как Вы совершенно справедливо изволили выразиться, я всегда помню, сколько Вам лет и сколько мне лет. Со своей стороны я, безусловно, сознаю, что поступил с Вами как последний подлец. Проклинаю тот день и тот час, когда я позволил себе тот поступок на улице Карла Маркса! Пока я приношу тысячу извинений в письменной форме, а после пяти часов пополудни, когда я вернусь из склада, надеюсь, Вы не сочтете для себя за труд посетить мой дом лично, чтобы выкушать со мной чашку чая, чем премного меня обяжете. Тог­да мы с Вами объяснимся подробней и, льщу себя надеждой, легко поладим...

Думал уже отдать письмо Вашему мальчику, но не стерпе­ло сердце, и пишу дальше о том, о чем вначале не хотел писать, как вполне сознающий пред Вами свою вину. Степан Матвеич! Вы в Вашем почтенном письме дважды бросаете мне в лицо обвинение в психологии или, по-нашему, по-неученому, в психопатстве. На это считаю нравственным долгом уведомить вас о том, что психопат не я, а тот, кто хочет сделать меня психопатом! По крайней мере, я это так понимаю, хотя с мальчиков рос в людях, дальше двухклассного не пошел, студентом не был и лекций Ваших по Истории Права не слушал. И права праве рознь! И профессорам тоже подрезали крылья! Но это я только так, вскользь и без дела... Что же касается главного нашего дела, то я Вас жду сегодня у себя дома, после 5 часов пополуд­ни. Еще раз, пользуясь случаем, приношу Вам в письменной форме тысячу извинений. С товарищеским приветом, Ваш по­корный слуга Иван Федосеев".

Сбоку во всю вышину листа была сделана приписка: "Как мы с Вами оба русские люди, то нам даже грех".

– - Тебе мука-шеретовка нужна?
– - отрывисто и как-то вдруг спросил низким голосом Федосеев, наклонившись к са­мому лицу профессора, расширив глаза и пыхтя, как хищник, после того как оба они вечером, едва встретившись, выпили по рюмке, по другой.

– - Мука, конечно, нужна, -- проговорил разомлевший от великолепной водки профессор, трудно жуя испорченными зу­бами балык.
– - Мука -- это сейчас самое главное.

– - Горох?
– - нетерпеливо и властно рвал слова Федосеев.

– - Горох, он трудно разваривается...-- неуверенно начал профессор.

– - Теперь на это не смотрят!
– - резко бросил Федосеев гудящим голосом и так злобно и так укоризненно посмотрел на профессора, точно пропел: "Ого-го! Значит, ты еще мало голодал!"

– - Горох тоже нужен, -- под этим жестким его взглядом поправил свою ошибку профессор и тут же решил уже ни от чего не отказываться.

– - Картофель?

– - О, картофель-то обязательно.

– - Квасоля?

– - И фасоль тоже.

– - Масла постная нужна? Масла у нас сейчас не гор­чичная, а чисто подсолнечная, хорошая, жировая.

– - Масло тем более нужно.

– - Червивая соленая рыба, ажио лазит по бочке, как жи­вая, нужна?

Профессор побоялся отказаться и сказал, что рыба тоже нужна.

– - Сахар?
– - по-прежнему напряженно бросал слова Фе­досеев, потом в заключение сказал: -- Ну да, одним словом, ты завтра принеси мне в амбар ту саму справку, которую ты тогда мне показал: сколько чего на месяц тебе полагается по акаде­мическому пайку. Это будет лучше всего. По силе возможнос­ти я буду выдавать тебе ту пропорцию ежемесячно. Только когда будешь приходить получать, смотри, чтобы никто из посто­ронних не видал. За нами ведь тоже следят.

– - Конечно, конечно, -- волнуясь, говорил профессор.

– - Не то что я боюсь, -- с презрением произнес Федосе­ев и повел в сторону кисло наморщенным носом: -- А как-то так... знаешь... вроде неприятно.

X

Когда утром следующего дня профессор с мешочками и бутылкой спешил в склад No 1, сердце его трепетно билось, лицо горело, ноги дрожали.

Он только тогда перестанет волноваться и почувствует себя нормальным человеком, когда все обещанное вчера Фе­досеевым будет у него в руках. А до той поры он по-прежнему мученик и безумец.

В складе он поздоровался за руку не только с Федосеевым, но и с его помощниками, весовщиками, складским рабочим, с бабами, починявшими мешки, с дрогалем, скучно ходившим мимо ячменя с ведерком в руках. Отчасти профессор это делал от близорукости, отчасти от сильного нервного возбуждения, плохо соображая, с кем надо здороваться за руку, с кем не надо.

– - Вот хороший человек, -- польщенно кивнул в его сторону рябой дрогаль и, став с ведерком у самого ячменя, терпеливо следил своими страшными белками из-под папахи за каждым шагом Федосеева.

Федосеев, как всегда с мукой в бровях, носился по амбару, что-то кричал в окно сцепщику вагонов с посевной кукурузой, принимал у крестьян с телег продналоговую рожь, прочитывал входящие бумаги, диктовал писарю исходящие, курил, ел, пил, играл с бабами, шутил с публикой.

– - А, профессор!
– - заметил он на бегу красное, воспаленное от смущения лицо профессора.
– - Я сейчас!

И промчался, боком-боком, как веселый конькобежец, мимо.

А грудь профессора снова начали грызть сомнения, со­сать подозрения.