Чтение онлайн

Нам тоже доставалось. Теперь все чаще Синих отправляли в ночные вылазки, дерзкие, кровавые налеты. Я не любила после о них рассказывать, но у войны три цвета: седой, багряный и горячих слез. Все остальное - по выбору. Личному выбору.

*

Отдых, как всегда, оказался вдвое короче обещанного. Приоткрыв один глаз, вижу Талли, понимаю - надо просыпаться сейчас. Чтобы не делать этого потом в седле.

– Пять.
– отрезает Талли, оглядывая ряды вяло зашевелившихся разведчиков.
– Больше не позволяю! Веррен, замолкни. И ты тоже, Герх. Пятерых выбирайте, и вперед. Того по макушку хватит. Нам наступление не сегодня - завтра светит, вы что, хотите меня совсем воинов лишить, вояки?! Кстати, из вас-то кто пойдет, решили? Не думаете же, сосунки, вдвоем на прогулку съездить?

Герх протягивает ладонь с монеткой, Веррен хмуро кивает, и с силой бьет по руке снизу. Прочертив светлую полоску, монетка возвращается точно в лоб Веррену, отлетает под ноги Талли и теряется среди соломы. У сотника нехорошо сужаются и без того неширокие злые глаза, оба десятника тут же ныряют вниз, сосредоточенно шурша, ищут вестника судьбы.

Я успеваю проснуться ровно настолько, чтобы принять сидячее положение, и открыть второй глаз. Веррен, сияющий, первый находит жребий и сует Герха носом в пол: смотри, мол, мне выпало. Герх, небрежно сунув монетку в карман, тут же исчезает. Веррен пытается снова заглянуть в лицо Талли, она произносит спокойно:

– Пять, я сказала.
– и тот тоже успокаивается. В нормальном, не нервном состоянии, Талли выражается исключительно непотребно. Ровный тон не предвещал хорошего.

Добровольцев среди Синей сотни хватало всегда, отбавить бы маленько, так в самый раз. В разведчики и подбирали таких, бесшабашных, готовых сунуться куда надо и не надо. Потому сидела я спокойно, понимая, что пятерых-то точно и без меня найдут. И даже решила заново спать улечься, но Талли, почему-то передумав, вдруг разрешила:

– Ладно, сопляк. Бери весь десяток.

Поднимаясь, иду умываться во двор.

На сборы нам, как всегда, времени не дали, мало того, что жевали на ходу, так еще и перепоясываться едва ли не в седлах пришлось. Веррен, бледный, явно с похмелья, объявляет:

– До Красновки идем, опять там обоз затерялся.

И я понимаю, насколько неудачно начинается день: речка Красновка славилась исключительно обилием партизанских отрядов, а название оправдывалось количеством пролитой в ее воды крови.

Следы обоза тянутся вплоть до приречных деревень, на третий день натыкаемся на обширную выжженную поляну посреди полей вдоль дороги, тут и там в пепле валяются остатки разбитых телег, по краю, у кромки редколесицы следы недавно перекопанной земли. Постояв над ясно очерченными краями свежей могилы, понимаем: снова партизаны.

С первых дней прихода на земли хоссов южане партизан крепко били, но, привычные к лесам северяне умели хорошо прятаться в непроходимых чащах, нападая на обозы с провизией и ранеными. Что с того, что счет на рейды Синей сотни вдоль берегов Красновки во всех направлениях шел уже не на десятки? Безопасней дорога от того не становилась. Зеленые дозоры помогали мало, партизаны часто пропускали мимо большие группы, нападая на отставших, либо зажимая в тиски среди знакомых ущелий. Все правильно, они находились на своей земле - мы нет. Привычным к степям южанам приходилось принимать тактику лесных вылазок, лес же они знали плохо. Возможно, потому и старались отправить с очередным рейдом хоть одного наемника, мы, как правило, хотя бы умели его не бояться.

Поглядывая на блеклые дымки прятавшейся за леском деревушки, Веррен решает:

– Деревню спалить!
– ткнул пальцем поочередно в пятерых разведчиков, приказал: - вы, к деревне. Поторопитесь там, до заката надо успеть. Остальные - за мной!

Он с половиной десятка лихо умчался дальше, вперед, в глубокую разведку. Мы, назначенные в карательный отряд, выполняем поручение со всей тщательностью.

Ввечеру уходим на рысях, вперед, к месту назначенного сбора, увозя прикрученные к седлам туго набитые сумки с провизией и конским кормом; поглядывая за спину, видим ясный указатель недавнего нашего присутствия: два черных, ровных по случаю полного безветрия, столба дыма на месте бывшей деревни.

*

Талли, злее обычного, сидит, кусая прутик. По другую сторону стола - шесть десятников, все, сколько есть сейчас. Перед сотником поставлена невыполнимая задача: выбить хоссов с Голого Привражка, выбить немедленно. А кем?! Ни одного полного десятка, пополнение еще не подошло. Но приказ есть приказ, и она думает. Десятники тоже.

– Значит, так.
– решает, наконец, сотник, и все выжидательно смотрят ей в рот: - Слушайте меня, паршивцы, раскорячить вас об косяк...

Улыбнувшись, тихонько отхожу от оконца.

– Ну, что?
– вяло интересуется второй дежурный, разведчик из другого десятка.
– Что она?..

– Ругается.
– успокаиваю его и себя. Если Талли начинает сквернословить, значит, настроение хорошее. То есть что-то на уме у шалого командира разведчиков есть.

Несколько раз я оказывалась раненой, не смертельно, но довольно болезненно.

Однажды, попав под прицельный обстрел засевших на скалах лучников, мы едва не погибли. Хоссы били в упор, а мы неслись галопом, не в силах ни защититься, ни спрятаться. Преодолев страшную расселину, десяток не досчитался двоих. Остальные разведчики получили ранения, некоторые - довольно серьезные. И я не избежала общей участи, длинная хосская стрела пробила куртку насквозь, прошла от плеча до бедра навылет, но поранила не сильно, порвала только кожу, не задев глубоко.

Крови было много, Веррен, не слушая возражений, тут же отправил меня в походный лазарет, я удрала из него тем же вечером.

Моя напарница в десятке, красивая сильная девушка, без вопросов утянула меня к ближайшим кустам, и занялась лечением. Содрав намотанные кое-как пьяным лекарем грязные тряпки, Марни приказала строго: "раздевайся!". Нахмуренно подождала, и видя мою оторопь, также строго спросила: "гнить хочешь?". Гнить заживо я совсем не хотела, и подчинилась. Веррен сел на землю, я легла спиной ему на колени, а он сильно прижал меня к себе, сдавив мне руки в мертвом захвате. Марни тщательно промыла длинную рану вином, и перевязала чистыми тряпицами. Я в это время билась в агонии и только старалась не визжать, когда пропитанный вином тампон вычищал попавшую в рану грязь. Умелые руки бывалой напарницы управились быстро, она не заставила меня мучиться ни на миг дольше необходимого. Веррен откровенно разглядывал меня без рубашки, и ухмылялся. В тот момент готова была его зарезать без жалости.

Всю ночь после перевязки я приходила в себя. Рану жгло каленым железом, терзавшая боль временами становилась невыносимой, и тогда я тихонько скулила, зажав себе рот рукавом. Но под утро словно легкая рука мягко стряхнула с меня боль, я уснула мгновенно, крепко и без сновидений. Продрав глаза ближе к полудню, нашла похрапывающую рядом Марни и новенького мальчика из десятка, чутко стерегущего наш сон. "Веррен сказал вас дождаться, а после двигать к Чистым источникам.
– серьезно объяснил парнишка.
– Завтра вечером он нас там встретит". Хорошенько выспавшись, и без спешки наевшись, мы поспешили к своим. Садясь в седло, я боялась лишний раз вздохнуть, боялась возвращения ночного кошмара. Но боль не вернулась, бок саднил и временами покалывал, всё это в сравнении с пережитым ощущалось легкой щекоткой.

Через два дня мы с Марни залезли под обозную телегу, так как я наотрез отказалась вновь раздеваться публично, и она заново перевязала меня, на этот раз обмазав вспухшие края раны чистым маслом. Вновь накрепко перетянула бинтами. Через неделю, в очередной раз сняв бинты, Марни скупо улыбнулась: рана зарубцевалась окончательно. "Теперь легче будет!" - утешила понимающая девушка, вновь протирая выступившую кое-где кровь вином и перевязывая в третий раз.

Ее забота трогала до слез, я не знала, чем могла бы расплатиться с ней за ее хлопоты. Но Марни на корню обрубила мои жалкие попытки благодарности: "успеешь долг вернуть!
– сказала строго.
– В походе завсегда так, нынче я тебе царапины мажу, после, глядишь, ты меня на горбу потащишь!"