Чтение онлайн

Под строгим взглядом матери дети не баловались, но стоило ей отвернуться, как тут же начинали то пихать друг друга, то щипать, присутствие гостьи за столом их совершенно не смущало.

– Якуб, Юли! – прикрикнула мать, и воинствующие дитяти уткнулись в тарелки.

– Два года различия, – пояснила их мать, подбирая слова.

– Два года и два месяца! – на отличном немецком провозгласила Юлия.

Шарима кивнула и переглянулась с девочкой. Та очень серьезно посмотрела на нее вдруг. Эти два лишних месяца были для Юлии явно существенными.

– Я – старшая, – пояснила она Шариме на языке их новой родины, – а Якуб меня не слушается!

– Потому что ты глупая! – и мальчик показал сестре язык.

Оба тут же получили одергивание от мамы. Шарима слов не поняла, но смысл легко читался по интонации.

Говорили мало, объединяющей составляющей была пища, преодолевающая языковой барьер. Толстой белой струей налила хозяйка молоко в широкую кружку. Шарима давно не пила такого свежего.

– Пейте, пейте, – закивала пани, – это тоже наша корова принесла.

– У нас две! – тут же поддержала дочь, выхватывая инициативу в связи с языковой привилегией: – Но одна – молодая совсем. Хотите посмотреть?

И не успела Шарима согласиться, как двое белобрысых спорщиков уже были на ногах, стараясь опередить один другого, показывая путь к хлеву.

В течение получаса Шариме была проведена подробная экскурсия по основным владениям, и она следовала за детьми, старательно обходя ресурсы для удобрения, оставленные домашним скотом. Ей было разрешено посмотреть свиней, погладить коров и даже подержать в руках желтого пушистого цыпленка, ловко выловленного Юлией из такой же желтой пушистой стайки. За всем этим Шарима совершенно позабыла приведший ее сюда сон, и только когда перед ее уходом пани Забагнемович подняла оставленный мужем нож и отсекла часть сырной головы, Шарима вдруг вспомнила, как вообще попала сюда, и о том, что Рон уже, вероятно, проснулся и удивлен ее отсутствием.

– Это Вам и Вашему мужу, – и пани завернула кусок сыра в бумагу, передав его прямо в руки Шариме.

– Спасибо… Дзенкую, – припомнила Шарима, а мать и ее двое детей рассмеялись, услышав это слово.

***

Рон проснулся и, не найдя жену, был удивлен, но звонить не стал, предположив, что она могла уйти за овощами и фруктами. Шарима всегда говорила ему, что на рынки надо ходить с утра, когда все свежее. Но сумка ее была почему-то дома, вместе с телефоном и кошельком. Странно было бы выйти без этого за покупками. Но не успел он заварить кофе, раздумывая над этим, как появилась Шарима в легком летнем длинном платье и со свертком в руках. «Угостили сыром» – с порога пояснила она, сойдя на палубу.

– Кто? – Рон снял с полки вторую кружку.

– Жена хозяина овощной лавки, – и видя недоверчивый взгляд из-под круглых очков, продолжила, – С утра решила прогуляться и забрела случайно на их ферму, представляешь? Очень вкусный сыр, кстати. А в их лавке почему-то не продается. Будешь?

Рон покачал головой.

– Да ладно, попробуй кусочек с кофе! – и Шарима развернула свой кулек и специальным ножом для сыра, который они взяли из дома, сделала несколько ровных срезов. Свернув один в трубочку, она протянула его мужу. Тот послушно открыл рот и надкусил предложенное лакомство. Методично поводив усами, хмыкнул и заметил с явным удивлением, что «и правда неплохо», и забрал у Шаримы оставшийся кусочек сырной турундочки. Шарима с хитрым прищуром глянула на мужа:

– Видишь, не только на твоей родине умеют делать сыр! – заявила она победоносно, все еще припоминая, что тот в свое время не так высоко оценил грузинский сулугуни, и налила себе кофе.

– Опять сбежишь от меня к своим вязальщицам сегодня? Что вы там делаете все вместе, ткете мировое полотно? – Рон опустил кружку на деревянную поверхность небольшого стола, прикрепленного к стене камбуза.

– И каждую судьбу каждого человека вплетаем в него? – в той же шутливой манере ответила Шарима на вопрос мужа, вспомнив, что как раз учится добавлять новые нити.

Рон развернулся спиной к столику и, уложив вдоль него руку, забарабанил пальцами.

– Да… – и снова пробарабанил, – да…

Шарима ткнула его пальцем.

– Ты что?

– Нет, ничего, – он помотал головой, но задумчивого вида не поменял.

Сегодня ему очень спокойно спалось, но не очень ясно думалось. Мысли уходили вдаль завитками индейского костра, подавая неясные сигналы Бог знает кому. Работать решительно не хотелось. Но разве не мог он позволить себе выходной, в конце-то концов? Выставить ноги на борт, – пусть говорят заправские моряки7, что им вздумается, а это его лодка, – и почитать книгу под чириканье заблудившихся в ивовых волосах птиц. Отчего же нет?

На мгновение он перестал барабанить, погладил кончиками пальцев отшлифованную этими же руками поверхность, и посмотрел на жену:

– Я, пожалуй, сегодня буду отдыхать.

– Разве у тебя уже сдан проект? – с легким прищуром посмотрела на него Шарима.

– Нет. Но времени достаточно. Мы работаем, чтобы жить, а не живем, чтобы работать…

– Да, да… – в этом их народы были явно солидарны. Но на родине мужа Шариму всегда поражало, когда, например, посетителей выгоняли из магазина, как только время работы заканчивалось, ни минутой позже. Она предпочитала более гибкое отношение.

В этой жизни на лодке, в этой жизни в пути, было ей уютнее даже в чем-то, чем в жизни в другой стране. Может быть, оттого, что там только она была чужаком, а здесь – они оба? Или в том, что в пути люди и события воспринимаются иначе, чем в эмиграции. Шарима не признавалась Рону, что в первые годы их брака, проведенные на севере Франции, ей было весьма непросто. Не спасало даже хорошее знание языка и дружелюбная болтливость. Во время их путешествия, конечно же, попадались разные люди, и бывало, в маленьких городках на супругов поглядывали с недоверием: и удумают же такое – жить на воде?! Но в целом, люди отчего-то склонны помогать путешественникам, даже если их образ жизни кажется откровенным чудачеством. Странники – явление столь же древнее, как и сами люди. Номады были раньше оседлых. Но путешественник придет и уйдет, принеся с собой запах невиданных краев и экзотических историй. Он – любопытная птица. А вот эмигрант останется мозолить глаза местному жителю своей инакостью. С теплотой Шарима подумала о семье Забагнемовичей. Одними из первых, с кем ей получилось свести знакомство на родине мужа тогда, не считая его семьи и друзей, были тоже польские эмигранты.

Рон давно отвлекся от своих размышлений и с любопытством смотрел на жену, зажавшую в лапках кофейную чашку и, кажется, пьющую один лишь запах.

– О чем-то хорошем думаешь? – он с теплом вглядывался в ее улыбку.

– Да, – она все еще дышала над чашкой, – об эмиграции.

Рон поднял слегка брови:

– Куда именно?

– Нет, в целом, о явлении. Это происходило всегда. Некоторые страны целиком по сути страны иммигрантов. И все равно тот, кто пришел раньше, с неохотой принимает следующего за ним.

– Но ты улыбалась, – уточнил Рон.

– Но при этом приезжим, пусть и из разных мест, может быть легче понять друг друга, чем тем, кто никогда не покидал и не терял дома.

– Все равно, твои размышления звучат немного печально…

– А ты скучаешь по Франции?

– Скорее нет… – Рон пожал плечами и снова повернулся к столу, беря еще кусочек сыра. Потом посмотрел на Шариму поверх очков, отчего приобрел вид весьма забавный, и когда Шарима расплылась в улыбке, подхватил ее за талию. – Родина не там, где родился, а там, где тебе хорошо. Мне хорошо с тобой, – и поцеловал ее.