Речные Речи
Шрифт:
Прикосновение. Жена ложится рядом. Так хочется сказать ей… Может быть, только движение вырвет его из этого замедленного бытия. Обрубить. Якорь. Уйти скорее в море.
***
Утро было все еще пасмурно, но дождь перестал. Он шел всю ночь, и Шарима время от времени просыпалась под дробь капель и прижималась к мужу, слушала его ровное дыхание, и все ее существо в страхе сжималось, захлестываемое волнами паники и страха. Долго спать она не могла, и проснулась, немного опередив рассвет. Небо уже посветлело, но через пелену серых облаков трудно было различить предрассветные краски. Умывшись и накинув теплый платок на плечи, Шарима поднялась на палубу, проведать помидоры в парнике.
Задумчиво она обогнула горшки с пеларгониями, вышла на нос «Эсмеральды» и, подняв глаза, замерла. В этот момент клубок страха и сомнений, копошившийся в животе и давящий тяжелым камнем в груди, залило другим сильным и ярким чувством. Горячая волна ярости прокатилась по всему ее телу.
На самом носу в плетеном кресле Рона (которое она ведь относила под крышу!) сидела женщина. Очень прямо, слегка откинувшись на спинку, расположив руки на подлокотниках. Невысокая, в зеленом длинном платье. Та самая женщина – теперь Шарима ее вспомнила – которая дважды подходила к ней на улице с какими-то идиотскими замечаниями! А на каждом запястье у нее сидела ворона. Те две паршивые птицы примостились теперь, обхватив когтистыми лапками узкие запястья в изящных тонких рукавах.
Как она посмела так заявиться на их корабль? Усесться в кресло ее мужа?!
– Вы что тут делаете? – безо всякого приветствия произнесла Шарима и грозно шагнула вперед, готовясь, если понадобится, спихнуть не только птицу, как это вчера сделала Кати, но и их хозяйку с насеста.
– Ты сама меня позвала, – спокойно, шевеля лишь губами, бархатистым голосом произнесла женщина.
– Я?..
– Конечно. Вчера ты ясно и четко произнесла, что хочешь меня видеть. И я пришла. – Она вскинула взгляд на парник и бархатисто добавила: – Прямо сады Семирамиды, только на воде.
Шариме отчего-то не понравилось это сравнение, и вместе с этим до нее, наконец, стала доходить причина ярости, и огонь всколыхнулся с новой силой в ее груди:
– А ты… – она шагнула резко вперед, – немедленно, слышишь, дрянная ты баба, отцепись от моего мужа!
Званная, но нежданная гостья упреждающе подняла ладонь. Ворона на этом запястье, лишь приоткрыла крылья для равновесия, но насеста не покинула.
– Спокойнее, – все тем же ровным голосом произнесла она. – Чего ты хочешь?
– Чтобы мой муж пришел в себя, чтобы… – Шарима вспоминала, куда поставила щетку для мытья палубы, уже представляя, как окрестит ею эту паршивку вместе с ее комками перьев вместо браслетов.
– Забавно, – та и не думала сходить с места. – Какое разное влияние я оказываю на тебя и на твоего мужа.
– Я тебе покажу влияние… – уже тише ответила Шарима, вспомнив, где стоит швабра.
Быстрым шагом она обошла парник и выскочила обратно, воинственно воздев к серому небу разлохмаченную щетину. Кресло было пусто. Взошедшее солнце желтым ореолом рассеивало свет через сито облаков.
Со злостью Шарима ударила шваброй об пол и, отшвырнув ее, закинула за борт ведро на веревке. Поймав блеклое отражение солнца, она плеснула широкой струей речной воды прямо на ротанговое кресло, где только что сидела воронья женщина, и принялась тереть шваброй яростно и сильно мокрое пятно стекшей с него воды, чтобы удалить даже намек на след пребывания «этой женщины» на ее корабле.
Внизу раздалось какое-то громыхание. Шарима тут же отпустила швабру и бросилась в каюту. Рон поднялся и умывался.
***
Сидя на носу лодки, Шарима кормила Рона супом-пюре из брокколи. День стоял прохладный, и Рон стараниями жены был завернут в теплый плед по самые уши. Он пытался убедить Шариму, что вовсе не болен, а лишь не высыпался и потому так много спал в последнее время. Ему не сиделось на месте, хотелось размяться после его гибернации.
– Я тут подумал, – он отодвинул пиалу с супом, – не слишком ли мы давно на этом месте, не пора ли уже якорь поднимать? Мы же планировали пройти часть времени по морю, помнишь?
Шарима, жевавшая в этот момент дольку лимона, выловленную из чая, подняла на мужа глаза, слегка поперхнувшись горьковатой цедрой.
– «Эсмеральда» вполне подходит для прохождения рядом с берегом не в штормовую погоду, – продолжал Рон, не встретив возражений. – В ту ночь с рыбаками ты даже не проснулась, как тихо мы шли.
Шарима молчала. В другое время она, быть может, и была бы рада поддержать эту идею. Да и после встречи с «той женщиной» и всей этой истории ей даже хотелось поскорее покинуть странный берег. Но. Было весьма странное и весомое «но».
– Да, мы хотели, – кивнула Шарима. – Но я бы предпочла немного повременить…
– Да? – Рон дернул пушистыми рыжими бровями. – Почему?
– Мой вязальный клуб, помнишь?.. Дело в том… Я бы хотела закончить то изделие, над которым работаю под их руководством.
– А, разве ты еще не довязала?
– Нет. Плохо ведь оставлять дела на полпути, да? – Шарима знала, как Рон не любит неоконченных дел, лохматящихся концов и незавершенных проектов.
Рон кивнул и изъявил желание пойти погулять «в таком случае».
– Твоя очередь мыть посуду, – стремительно заметила Шарима и скрылась в каюте.
Там она тихонько достала из корзины свое вязание и без колебаний потянула за нить, частично распуская, а потом снова кинула в корзину.
***
«Сады Семирамиды», – зло подумала Шарима, шагая в парник. Мокрые завитушки томатов цеплялись за волосы и рукава. Взяв лопатку, она немного потыкала в темную почву, взрыхляя ее. Может, это все ей примерещилось, и действительно, стоит уже поднять якорь и уплыть? Она подняла голову. Крыша парника была все еще приоткрыта, и мутное небо текло над ним. А может, и впрямь права была бабушка, которая видела мир куда мистичнее, чем ее прагматичная внучка? Плевала через плечо и повязывала красную нить на запястье от сглаза… Кто же все-таки эта женщина, и какова ее власть над Роном? Был момент, когда Шариму кололо спрятанное под белыми одеждами острие ревности. И казалось ей, что за интересом к странной книге стоит еще более базальный интерес. Но она с силой выметала из себя эти мысли, как сегодня драила палубу после нежданного визита. Теперь же Шарима чувствовала, что окончательно запуталась между своими предположениями, загадочными недомолвками, виденным и додуманным, и даже снами… На мгновение ее рука замерла, на радость не в меру взрыхленным томатам и бархатцам.
Снами… Что-то было такое… Вертелось на границе памяти. Какой-то будто бы связанный с этим сон…
Шарима отложила лопатку и опустилась на палубу между ящиками с помидорами. Несмотря на приоткрытую крышу, в парнике было душно. Влажный теплый воздух прилипал к телу. Она вытерла лоб и вышла. От реки сразу повеяло свежестью. Только сейчас она поняла, что сама так толком и не поела.
Открыв дверцу их маленького холодильника, Шарима наткнулась на выпирающий с одной из полок кусок сыра, подаренный ей хозяином зеленной лавки. Задумчиво взвесила его в руке, и вспомнила, что даже Рон оценил этот сыр. В свете последних событий, это казалось незначительной деталью. Тонким широким лезвием ножа она отрезала себе кусочек беловатого домашнего сыра. Подняла нож и посмотрела на отражение в лезвии: только один ее темный глаз поместился в его остротреугольной поверхности. «Ты можешь действовать любыми способами» – вспомнился ей совет трех вязальщиц.