Чтение онлайн

Монтень сказалъ бы: "почемъ знать!", а Рабеле — "быть можетъ". Но Вирье отвтилъ: "Я привыкъ съ дтства думать самъ, у меня сложившіеся взгляды. Я не умю ихъ выражать иначе, чмъ думаю. Надюсь, что люди прямые и благомысіящіе простятъ меня за мои намренія. Мнніе другихъ мн безразлично".

Сколько слезъ было пролито изъ-за этого человкомъ, котораго политика превратила въ блуднаго сына.

Анри въ то время не предвидлъ печальныхъ послдствій своего упорства такъ же, какъ не сознавалъ всего неблагоразунія продлать двери и окна въ старомъ, разрушенномъ зданіи…

Чтобы вполн быть счастливымъ, Вирье, покидая Корсику, просилъ жену встртиться съ нимъ въ Пюпетьер. Они вмст вошли въ свой домъ, довольные тмъ, что вернулись къ той жизни, которой они такъ мало вкусили.

Графиня вернулась къ мужу вполн свтскою женщиною высшаго круга, благодаря сред, въ которой она вращалась, а, говорятъ, среда вліяетъ на насъ одинаково какъ дйствіемъ, такъ и противодйствіемъ.

Она не могла забыть своихъ слезъ по поводу производства Анри въ полковники, пролитыхъ ею тайно, чтобъ не оскорбитъ радости герцогини.

А герцогиня писала: "Лучшаго назначенія не могло быть для моего дорогого Анри" и, конечно, для нея были непонятны радости вульгарной любви.

Боле чмъ когда нибудь пришлось притворяться счастливой, и потому m-me Вирье подъ вчною улыбкою, точно подъ лакомъ, скрывала свою печаль.

Между тмъ сколько женщинъ позавидовали бы этой печали, окруженной такимъ великолпіемъ. Но каждому нуженъ свой рай. Рай одного для другого не рай. И сколько такого счастья на свт, передъ которымъ приходится сказать себ: "стой!", чтобы не познать, что его нтъ.

Между тмъ, подъ скромнымъ кровомъ Пюпетьера можно было видть то настоящее счастье, которое было такъ мало привлекательно для міра, изъ котораго ушли Анри и его жена.

Пюпетьеръ никогда не былъ красивымъ замкомъ. Революція застала его еще не достроеннымъ. Цлая масса пристроекъ, связанныхъ между собою, примыкала къ башн феодальныхъ временъ. Вс рвы давно были заполнены, и въ нихъ росли толстыя липы. Тамъ, гд не было липъ, оказывались латукъ и капуста.

Нсколько ступенекъ вели отъ башни къ жилью на большой дорог. Что это за длинная дорога была, прямая, безконечная! Она вела отъ фермы къ дому, который стоялъ на косогор, покрытомъ лсомъ, и подъемъ былъ такъ крутъ, что четыре лошади съ трудомъ могли встащить карету. "Но люди того времени, по словамъ m-me Вирье, были мене требовательны, а лошадей на конюшняхъ было больше"…

Во вс времена добрыя лошадки довозили постителей и постительницъ въ Пюпетьеръ… Вс располагались въ общей комнат: мужчины въ одной половин, дамы въ другой. Посл веселаго ужина бывали танцы, и вс узжали съ чувствомъ благодарности за оказанное гостепріимство, на которое не было сдлано никакихъ затратъ, кром разведеннаго огня въ камин, нсколькихъ цыплятъ съ птичьяго двора да простого местнаго вина.

Анри не собирался что либо мнять въ традиціяхъ дома. Водя жену по комнатамъ, изъ зеленой въ желтую, изъ желтой въ синюю, онъ разсказывалъ про каждую изъ нихъ сложившуюся легенду. Въ старинныхъ домахъ держатся всякія преданія объ умершихъ обитателяхъ. Души дорогихъ усопшихъ ночью витаютъ въ нихъ.

Передъ Анри, точно живая, стояла его старая, суровая бабушка, маркиза де-Вирье. А жена его видла ее его глазами. Маркиза представлялась имъ въ своей комнат, обтянутой фландрскими обоями съ занавсями изъ стариннаго камлота. Въ углу стояла ея большая кровать съ четырьмя колонками, обитая желтымъ сукномъ. Въ ногахъ этой большой кровати постель ея горничной.

У Анри разомъ воскресли въ памяти вс впечатлнія ранняго дтства. Ему казалось, онъ слышитъ исторію о Гаспард де-Прюнье, которую столько разъ ему разсказывала бабушка.

Эта Гаспардъ была его прабабка, которая, во время оно, продала, "безъ всякаго уваженія къ своимъ феодальнымъ правамъ", старую башню.

За это портретъ этой святотатственной прабабки уже давно вислъ внизу въ зал перевернутымъ къ стн. Съ нимъ было поступлено почти такъ же, какъ съ портретомъ Марино Фальеро въ Венеціи: тотъ завсили чернымъ флеромъ.

Вся гордость ея рода пробуждалась въ старой маркиз де-Вирье при воспомннаніи, что вс женщины ихъ рода имли право, наравн съ царственными принцессами, поступать въ Chartreuse блаженной Сильвіи. Ей казалось, она слышитъ щелканье кнута почтаря, когда она въ первый разъ въхала во дворъ монастыря. Право это длилось съ давнихъ поръ. Для этого монастыря, построеннаго подл ихъ владній, Вирье были уже въ 1000 году достославными благодтелями.

И какой старинный былъ этотъ родъ, который Анри собирался демократизировать своей сантиментальностью! Подобно добродтели, чувство служило связью между старыми порядками и подготовлявшеюся революціею.

Занимались промышленностью, торговлею ради сантиментализма.

Маркизъ де-Лафайеттъ далъ свое имя для названія газа — газъ "маркизъ". Вилеруа основалъ въ Ссо фарфоровую фабрику. Съ тхъ поръ, какъ король заткнулъ себ однажды, на прогулк, картофельный цвтокъ въ бутоньерку, масса людей, не имвшихъ понятія, какъ сется рожь, заговорили о земледліи.

Анри, въ свою очередь, мечталъ о разработк съ промышленною цлью лингнита, котораго было много въ окрестности. Это было бы дешевое топливо для неимущихъ, и въ скоромъ будущемъ около Пюпетьера развелись бы заводы, которые обогатили бы всю эту мстность.

Самая курьезная иллюзія, входившая въ программу того времени, по выраженію одного умнаго человка, заключалась въ томъ, чтобы человческій родъ подчинялся всемъ фантазіямъ своихъ благодтелей.

Тмъ не мене, благодаря этимъ иллюзіямъ, первое время пребыванія Анри и его жены въ Пюпетьер было самымъ счастливымъ въ ихъ жизни. Но эти счастливые дни быстро промчались. Быстрота, съ какою они промелькнули, не была ли единственнымъ доказательствомъ того, что это были счастливые дни?

И только тогда, когда счастье уже далеко, сознаешь, что оно было когда-то. Такъ точно случилось и съ Анри. Событія дня заставили его отложить задуманное предпріятіе до боле благопріятныхъ обстоятельствъ. Изъ промышленнаго центра, которымъ долженъ былъ явиться Пюпетьеръ, онъ превратился въ центръ политическаго дйствія.

Какъ только въ Дофинэ узнали о возвращеніи Вирье, люди, проникнутые однимъ и темъ же желаніемъ, однми и тми же мыслями и у которыхъ не было до сихъ поръ главы, вс сгруппировались около него. Тутъ былъ и графъ Моржъ, предсдатель въ Визиль, и маркизъ де-ла-Блашъ, котораго прославидъ процессъ съ Бомарше [18] , маркизъ д'Агу, имя котораго такъ неразлучно съ первыми фазисами революціи, chevalier де-Мюрине, будущій ссыльный въ Синнамари, а также chevalier дю-Бушажъ, графъ д'Альбонъ, де-Шалеонъ и столько другихъ, жаждавшихъ борьбы и свободы. Но человкъ, который бывалъ чаще другихъ въ Пюпетьер и котораго принимали лучше всхъ другихъ, былъ адвоватъ Мунье. Анри сознавалъ, что насталъ часъ, когда люди безъ имени отплатятъ тмъ, которые до сихъ поръ пользовались всмъ, благодаря имени.

Съ ихъ перваго и общаго увлеченія готовившимся обновленіемъ началась близость Анри съ Мунье, а съ ихъ общаго пораженія они стали близки, какъ братья. Мунье было въ то время 28 лтъ. Его отецъ занимался въ Гренобл торговлею. Мунье былъ настоящій огонь, но отнюдь не фанатикъ, какимъ сдлался Барнавъ. Въ то время это былъ еще безсознательный революціонеръ, пропитанный "Contrat Social", такой-же мечтатель, какъ Руссо, онъ собирался вложить всю душу въ служеніе блестящимъ идеямъ.

Лойяльность Мунье, даже когда онъ ошибался, была безусловна. Его личностъ можно опредлить такимъ образомъ: нчто въ род политическаго алхимика, который думалъ, что нашелъ въ англійской конституціи философскій камень, и во что бы то ни стало ршилъ наградить имъ Францію.