Роман роялиста времен революции :
Шрифт:
И вотъ идутъ впередъ, пробираясь ползкомъ между трупами.
Затмъ швейцарцы и gentilhomme'ы бгутъ, перепрыгивая отъ одного дерева въ другому, покуда они наконецъ вн раіона пуль негодяевъ, которыхъ, повидимому, весьма забавляетъ эта охота на людей.
Они убили 12 или 15 швейцарцевъ. Ихъ красные мундиры были хорошею цлью. Ихъ трупы лежатъ между ршеткою и первыми деревьями. Тамъ же убиты на смерть Кастежа и Клермонъ д'Анбоазъ…
Вирье, благодаря своему маленькому росту, совершилъ этотъ опасный переходъ благополучно. Посчастливилось также Віоменилю, Ламартину и еще нсколькимъ. То прокрадьгваясь, то убгая, то прячась за деревья. имъ удалось добраться до оранжереи въ конц сада. Оттуда они выбрались на набережную. Они разсчитываютъ скрыться въ Елисейскихъ поляхъ. Но конный отрядъ, который вызжаетъ на площадь Людовика XV, заставляетъ ихъ направиться на откосъ Сены. Тамъ лодка. Они прячутся въ нее. Отрядъ прозжаетъ мимо, не замтивъ ихъ… Они спасены.
Эти подробности заимствованы у Ламартина, который слышалъ ихъ отъ своего отца. Отъ отца также онъ узналъ, что бглецы добрались до лса въ Медон.
Вроятно, Анри скрывался съ ними. Но въ запискахъ его дочери не упоминается объ этомъ мучительномъ эпизод. Въ нихъ прямо говорится о прибытіи его въ Ліонъ и именно въ такихъ выраженіяхъ: та же воля, которая направила моего отца въ Кобленцъ, направила его на смерть…"
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Постановленія, принятыя городскимъ управленіемъ Ліона на другой день, 10 августа, могутъ дать врное представленіе объ опасностяхъ, которымъ подвергался Анри. Постоялые дворы, гостинницы всхъ родовъ подвергались ежедневному обыску. Въ нихъ съ такимъ рвеніемъ разъискивались бжавшіе изъ Тюльери, что Вирье былъ вынужденъ мнять каждый день и имя и помщеніе.
Надо сказать, что городъ попалъ въ руки Шаліе [74] , этого мрачнаго иллюмината, который придавалъ Ліонскому террору характеръ поразительно странный.
74
Жозефъ Шаліе, род. въ Боларъ, въ Пьемонт, въ 1747 г. Его отецъ готовилъ его для духовной карьеры и потому заставилъ его пройти курсъ философіи у доминиканцевъ. Умъ безъ равновсія, его можно назвать изступленнымъ революціи.
Едва окончивь семинарію, Шаліе сдлался школьнымъ учителемъ, затмъ комивояжеромъ, затмъ за свой цинизмъ въ монентъ неудавшагося проекта Salon fran`eais попалъ въ члены муниципальнаго совта Ліона, въ качеств полицейскаго администратора. Отчисленный въ апрл 1792 г. за то, что прикавывалъ счь женщинъ и двицъ у дверей церквей, онъ заставилъ себ возвратить свою должность законодательнымъ собраніемъ 15 августа 1792 г. Его возвращеніе въ Ліонъ было настоящимъ тріумфомъ.
Какъ и Шабо, Шаліе былъ растрига. Его голосъ, его жесты, слова носили на себ отпечатокъ духовнаго краснорчія. Онъ говорилъ только тирадами, апокалипсическими строфами. У Шаліе были т-же слова, что и у Савонаролы, проклятія, достойныя пророковъ, умиленіе двъ, и нечеловческое смиреніе, чисто мученическое.
Въ своемъ безуміи человкъ этотъ отражалъ вс безумія массы. Шутъ, сангвиникъ, мистикъ-палачъ, фанатикъ до невозможности — таковъ этотъ Шаліе.
О немъ можно сказать, что онъ сохранился въ воспоминаніи Ліона, какъ т боги, въ которыхъ олицетворяли свои страхи народы — дти…
Онъ тоже покинулъ Парижъ на другой день 10 августа.
Онъ не прятался, какъ Вирье. Онъ возвращался въ Ліонъ побдителемъ.
При всякой остановк онъ взбирался на козлы дилижанса и обращался къ бунтовавшей черни съ рчами.
"Когда онъ говорилъ, — разсказываетъ одинъ изъ свидтелей, — нчто въ род кровавой пны выходило съ его устъ"…
"Я до сихъ поръ еще слышу, — говоритъ въ свою очередь m-lle де-Эшероль, — слова, которыми закончилъ свою рчь этотъ бсноватый, при своемъ прозд черезъ Муленъ…
"Братья, вы разрушили позорную Бастилію, но вы уничтожили только стны!.. Отрубите головы и вы будете свободны… Долой королей!.. Смерть тиранамъ"!..
"Дилижансъ уже скрылся въ облакахъ пыли, а все еще раздавались крики смерти этого изступленнаго человка".
Вотъ чудовище, отъ котораго Анри надо было прятаться, чтобы исполнить возложенное на него порученіе принцессы Елазаветы. О, какія предзнаменованія для него, еслибы онъ врилъ въ нихъ, эти осколки статуи Людовика ХІ, которые валялись на площади Белькуръ, это избіеніе офицеровъ Royal-Pologne, эти умерщвленія священниковъ за то, что они праздновали возвращеніе Шаліе! Но что значили вс эти предзнаменованія для того, у кого единственною заботою было пожертвовать собою ради службы королю?
То подъ именемъ "Камила Пернона", то подъ именемъ "Пагануччи", наконецъ, подъ именемъ "сэра Брюиссе", Анри бгаетъ по городу, разъискивая роялистскихъ коноводовъ, которые скрывались такъ же, какъ и онъ.
Первый, на слдъ котораго ему удалось напасть, былъ Доминикъ Алліе, братъ аббата Клода Алліе, съ которымъ Анри встртился въ Кобленц. Посл пораженія въ Жаллез, Доминикъ бжалъ въ Ліонъ. Анри нашелъ его уже забывшимъ неудачу и готовымъ на новую попытку, которой повидимому благопріятствовали обстоятельства.
22 сентября генералъ Монтескью занялъ Савойю и принудилъ такимъ образомъ короля Сардиніи выйти изъ его нейтралитета. Это и было, наконецъ, той диверсіей, которой такъ желалъ нсколько мсяцевъ назадъ Анри…
Но увы! разв осуществляется когда нибудь даже самая дорогая мечта безъ того, чтобы при этомъ не пострадало ваше сердце?
Взятіе Савойи заставило графиню Вирье, вмст съ дтьми, немедленно выхать изъ Весси. "Пришлось, — пишетъ m-lle Вирье, — сейчасъ же эмигрировать и спасаться въ Швейцарію.
"Въ нашемъ бгств, мы даже не ночевали въ Эвіанъ.
"Намъ сказали въ 11 часовъ вечера, что можно всего ожидать и что намъ всего лучше ссть въ лодку на Женевскомъ озер и отплыть.
"Это было нчто ужасное. Мой двоюродный ддъ, аббатъ, котораго мы повезли больнымъ изъ Пюпетьера и которому пребываніе въ Весси не принесло пользы, имлъ видъ умирающаго. Его пришлось спускатъ въ барку на тюфяк. Моя тетка де-Блоне, мать моя и мы сли съ нимъ, онъ горько плакалъ… Я помню, что въ эту ночь не было луны. Направились мы или скоре мы думали, что направились къ Уши… Втеръ чуть не опрокинулъ нашу лодку… Мы дрожали отъ холода и страха…
"Мы хали безъ конца… Наконецъ, уже засвтло мы увидали Уши". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Если на разсвт взглянуть съ Лемана на этотъ швейцарскій берегъ, который представлялся жен Анри и его дтямъ обтованною землею, онъ весь кажется срымъ. Онъ покрытъ срымъ вуалемъ. Но скоро черезъ этотъ вуаль, который длается все боле и боле прозрачнымъ, начинаетъ проевчивать голубое пятнышко, которое понемногу все увеличивается, опускается и отражается въ синев воды. Озеро и небо точно тянутся другъ къ другу. Въ то же время горы прорываютъ вершинами своихъ большихъ деревьевъ туманъ и выростаютъ изъ него во всей крас. Затмъ прелесть этой картины довершаютъ дома, которые блестятъ на солнц.
Наружность мстности, какъ это давно уже кто-то сказалъ, не такъ мняется, какъ наружность людей. И теперь еще, когда прізжаешь въ Уши, видишь все тотъ же прелестный пейзажъ.
Но было ли счастьемъ вернуться къ жизни въ т времена?
Ожить разв не значило вспомнить?
А воспоминанія о Лозанн, гд должна была скрываться жена Анри, были отравлены навсегда утраченнымъ прошлымъ. Уходили послднія надежды, такъ же какъ и послдніе золотые!
Что предстояло въ будущемъ?
Изъ арміи принцевъ получались самыя печальныя извстія. У каждаго былъ или братъ, или отецъ, или сынъ, среди тхъ несчастныхъ, которыхъ Брауншвейгская капитуляція въ долинахъ Шампани, превратила въ шатающихся по большимъ дорогамъ Бельгіи и Германіи. Они тащились подъ ливнемъ, который размывалъ красную землю и длалъ изъ нея, до словамъ Гёте, кровяную грязь… "Когда они шли впередъ, за ними стояли точно цлыя болота крови. И въ такомъ же трудномъ положеніи, какъ нкогда солдаты фараона, они тонули въ красномъ мор" [75] .
75
Гёте сопровождалъ прусскую армію.