Чтение онлайн

"Мы мало принимали гостей. Отецъ мой, вынужденный еще скрываться, рдко здилъ въ Ліонъ и потому посвящалъ все свое время на наше воспитаніе. Мн было тогда около 7 лтъ. Онъ объяснялъ мн катехизисъ и очень старательно приготовлялъ меня къ первой исповди. Я очень хорошо помню, съ какимъ жаромъ онъ объяснялъ мн, что значитъ огорчить Бога, какая это печаль"………..

"Въ первыя времена существованіи міра, когда молитвы Авеля возносились къ небу, говорятъ, Каинъ былъ тоже занятъ жертвоприношеніями. Представьте себ, что въ то время, какъ Анри училъ катехизису свою маленькую Стефани, Шалье, со склоненною голсвою, со скрещенными на груди руками, обходилъ женскіе монастыри, наставляя на путь истины…

"Дочери мои, — говорилъ этотъ апостолъ, — быть можетъ, вы удручены какою печалью? Откройте мн сердца ваши. Шалье — вашъ духовный отецъ… Ваше благочестіе трогаетъ меня, ваша скромность плняетъ меня".

"И Шалье, со своими удивительными помыслами, то лобызалъ землю, то прижималъ къ сердцу большое Распятіе. Онъ отводилъ свою душу на Бог отъ недостатка патріотизма Ліона, въ которомъ еще не дйствовали ни революціонерный судъ, ни гильотины"…

Правда, что вмсто нихъ Шалье организовалъ банкетъ патріотовъ, который долженъ былъ завершиться общей рзней. Но вотъ вмсто рзни, благодаря возліяніямъ, въ которыхъ мюскаденцы потопили своихъ сосдей санкюлотовъ, по окончаніи пира, настало общее цлованіе. Это, однако, не помшало Шалье на другой день превратить всхъ этихъ пьяницъ въ античныхъ героевъ.

"Триста римлянъ, — гласили повсюду расклеенныя прокламаціи, — поклялись умертвить Порсенъ, которые насъ осаждаютъ. Аристократы, фельянтинцы, роландинцы, содрагайтесь, окровавленныя воды Роны понесутъ ваши трупы!"

Напрасный трудъ, Муцій Сцевола не появлялся. Ліонъ, вопреки всему этому краснорчію, походилъ "столько же на Римъ, какъ самая ярая патріотка, якобинка — на знаменитую Лукрецію".

Какъ ни былъ умренъ, по взгляду Шалье, патріотизмъ санкюлотовъ, онъ съ каждымъ днемъ принималъ все боле грозный характеръ.

Еще подъ вліяніемъ жирондистскаго элемента, Конвентъ издалъ 15 мая указъ, который разршалъ ліонцамъ "дйстворать силою противъ силы".

Радость честныхъ людей, при появленіи этого декрета, можно сравнить разв только съ удивленіемъ якобинцевъ. Такъ великъ былъ восторгъ "что чуть было не разукрасили лошадь курьера цвтами, который привезъ эту всть".

Если извстіе это для всхъ было отрадно, то тмъ боле для Анри. Оно возвращало безопасность его маленькому дому, въ теченіе нсколькихъ недль подвергавшемуся всевозможнымъ преслдованіямъ со стороны хозяина, который былъ назначенъ муниципальнымъ офицеромъ и постоянно клялся, что изведетъ всхъ аристократовъ.

У этого отчаяннаго санкюлота, — пишетъ m-lle Вирье — было престранное имя, его звали Сотмушъ. Его жена была такою же отчаянною гражданкою, какъ и онъ.

"Спеціальностью этихъ Сотмушей были доносы. И въ этомъ отношеніи жена была еще опасне мужа. Она оставалась дома, а онъ съ большой саблей въ рукахъ, которую онъ называлъ "инструментомъ закона", отправлялся къ несчастнымъ вымогать деньги"…

Такихъ Сотмушей были цлые легіоны и они занимались вымогательствомъ. Они являлись въ семьи, ломали двери, мебель, похищали драгоцнныя вещи и, смотря по обстоятельствамъ, даже насиловали женщинъ. Одна шестнадцатилтняя двушка выбросилась изъ окна, чтобы спастись отъ ихъ безчинствъ.

Понятно, что указъ Конвента, вызванный всми этими безобразіями, далъ волю реваншу. Онъ разразился всею силою на Шалье и его санкюлотахъ 29 мая 1793.

Съ прізда курьера Конвента, Вирье ожидалъ съ минуты на минуту ружейнаго выстрла. Онъ даже, если врить его дочери, замышлялъ планъ нападенія на городскую ратушу, гд помщался муниципалитетъ.

"Съ вечера 28, отецъ мой изчезъ, не сказавъ намъ ничего. Мать моя провела всю ту ночь въ молитв. Я до сихъ поръ вижу ея красные отъ слезъ глаза, когда она, на другой день, поставивъ насъ въ саду около себя на колни, заставила молиться. Дйствительно, въ 12 часовъ пушечные выстрлы возвстили, что везд дерутся.

"За цлый день мы не узнали ничето кром того, что идетъ страшная рзня… Одна сосдка, которая рискнула пробраться въ городъ, сообщила намъ это. Только на другой день мы узнали о томъ, что происходило наканун… Сперва отецъ прислалъ намъ Кара, чтобы насъ успокоить; затмъ вернулся самъ, спасшись какимъ-то чудомъ изъ страшной свалки, которая происходила въ какой-то маленькой улиц, кажется, de la P`echerie, недалеко отъ площади des Terreaux. Онъ разсказывалъ намъ трогательные примры храбрости.

Женщины приводили дтей, чтобы они дрались подл своихъ отцевъ. Одинъ ребенокъ, моложе 14 лтъ, былъ убитъ… Неистощимы были разсказы отца о поразительныхъ подробностяхъ борьбы…"

Но подробности эти не входятъ въ рамки нашего повствованія. Достаточно припомнить развязку первой стычки между якобинцами и представителями умренной партіи. Дрались съ утра 29, если не съ одинаковымъ успхомъ, то съ одинаковоюхрабростью.

Санкюлоты творили чудеса, и партіи умренныхъ удалось завладть улицами, которые выходили на площади Бельвуръ и Терро, только покрывъ ихъ трупами.

Но, съ наступленіемъ ночи, якобинцы окончательно напали на ратушу.

Когда Шалье увидалъ, что его солдаты возвращаются съ опущенными штыками, онъ понялъ, что для него близка развязка. Ршивъ во что бы то ни стало спасти то, что онъ называлъ свободою, или погибнуть, онъ готовъ былъ на все. То онъ собирался собственноручно передушить всхъ плнныхъ, которые были въ подземельяхъ ратуши, то собирался взорвать ее, чтобы погибнуть въ ея развалинахъ. Но никто не желалъ боле длить съ нимъ его фанатизмъ отчаянья.

Со скрежетомъ зубовъ, видитъ онъ, какъ, около десяти часовъ вечера, парламентеры входятъ и выходятъ изъ ратуши, онъ слышитъ, какъ ведутся переговоры въ зал, сосдней съ той, куда его удалили его приверженцы.

Между тмъ переговоры ни къ чему не приводятъ. Уже четыре часа утра. Мадинье, суконный мастеръ, котораго отряды умренныхъ избрали себ въ генералы, страшится ловушки въ этомъ замедленіи. Онъ ршается ускорить развязку.

Взявъ поводъ въ зубы, саблю въ руки, онъ направляетъ лошадь прямо на подъздъ ратуши. Его солдаты слдуютъ за нимъ, они разсчитываютъ на отчаянное сопротивленіе… Везд безмолвіе. Обезоруживаютъ нсколькихъ пьяныхъ патріотовъ, которые не въ силахъ бжать. Освобождаютъ плнныхъ, которыхъ Шалье имлъ намреніе умертвить. Его самого находятъ на лстниц на верху. Онъ тамъ одинъ, съ пною у рта, со скрещенными на груди руками, призываетъ на тхъ, "кто разрываетъ грудь отчизны, громы Іеговы".

Несмотря на его проклятія, негодяя хватаютъ.

Во все время этой битвы, трофеемъ которой сдлался Шалье, Вирье дрался въ рядахъ Мадинье.

"Я очень хорошо помню, — пишетъ m-lle Вирье, — съ какою радостью отецъ разсказывалъ намъ про это сраженіе; но онъ далеко не былъ опьяненъ побдою.

"Несмотря на веселые трубные звуки, которыми праздновалось освобожденіе Ліона, онъ ожидалъ страшнаго возмездія.

"Сколько бы ни объясняли все случившееся, — говорилъ онъ, — сопротивленіемъ, разршеннымъ Конвентомъ, конечно, Конвентъ усмотритъ въ этомъ мятежъ. Быть можетъ, тиранія, которая насъ подавляла, могла внушить на минуту состраданіе центральному правительству. Но реакція должна неминуемо вызвать безпощадную месть…"

Ожиданіямъ Анри суждено было осуществиться.

Одно неожиданное обстоятельство ускорило кризисъ. Жиронда, на которую ліонцы возложили свою послднюю надежду, погибали 31 мая подъ ударами Монтани.

Маратъ, котораго народъ возвращалъ Конвенту побдителемъ, требовалъ для Шаліе такого же тріумфа. Съ согласія комитета общественнаго спасенія, другъ народа обзывалъ ліонское возстаніе "контръ-революціею". И онъ не только отказывалъ побдителямъ въ прав судить Шаліе и его солдатъ, но онъ требовалъ, чтобы имъ была немедленно возвращена свобода.