Чтение онлайн

Гнвъ и озлобленіе почти отняли у меня языкъ. „Такъ вотъ зачмъ…“ воскликнулъ я два или три раза, не будучи въ силахъ докончить фразы; но она положила мн руку на плечо и самымъ нжнйшимъ голосомъ остановила меня, говоря: „нтъ, не затмъ!“

Ахъ, Томъ, вы помните, какъ встарину пвали въ „Опер Нищаго“:

Думаю, что это правда. Думаю, что, одаривъ насъ физическою силою, природа насъ создала нравственно-слабыми.

Я хотлъ быть твердымъ; оскорбленный, негодующій, я старался держать себя, какъ обиженный — хотлъ, но не могъ. Милые пальчики, лежавшіе на моемъ плеч, серебристый звукъ кроткаго голоса, нжный, упрекающій взглядъ темноголубыхъ глазъ разсяли всю мою твердость, и я почти краснлъ за себя, что вынудилъ столь милый упрекъ.

Съ той минуты я былъ рабомъ ея; она могла послать меня на сахарную плантацію, могла продать меня на рынк, какъ негра: о сопротивленіи не было бъ во мн и мысли. Не правда ли, признаніе очень приличное отцу семейства и супругу мистриссъ Доддъ? Но однакожь, милый Томъ, я могъ бы объяснить этотъ вопросъ, могъ бы даже сдлать боле — оправдать мое служеніе двумъ властямъ: мистриссъ Доддъ, которая владла моею доброю волею, и мистриссъ Горъ Гэмптонъ, которая владла мною противъ моей доброй воли. Я могъ бы представить вамъ превосходнйшіе резоны, которые, впрочемъ, были мною найдены ужь посл, явились какъ плодъ долгихъ часовъ самоиспытаній, которымъ подвергалъ я себя, лежа одинокій въ безмолвной своей комнат и думая о всхъ странныхъ приключеніяхъ, какія бывали со мною въ жизни, и объ этомъ послднемъ, самомъ странномъ изъ всхъ.

Воображаю, какъ ужасно занемочь на-самомъ-дл въ город, подобномъ Эмсу. Здсь, кажется, не бываетъ ночи, по-крайней-мр не бываетъ часовъ покоя. Точно такъ же, какъ днемъ, продолжается стукъ ножей, тарелокъ, стакановъ, такъ же звонятъ колокольчики, топаютъ поспшно-идущія ноги; вальсы и польки, фуры и телеги, ревъ скрипокъ и ословъ, присвистыванье лакеевъ и крики всякаго рода заражаютъ воздухъ и все вмст составляетъ такой шумъ, отъ котораго зажметъ уши глухонмой.

Долго, безконечно тянулись часы, когда я лежалъ, слушая все это, изливая свою жолчь на штраусову музыку и поздніе ужины, и желая погибели всему племена мучителей, пишущихъ оперы, откуда берутъ начало вс пснопнія людей, которымъ ночью нтъ покоя. Ни одинъ злодй не пройдетъ по лстниц домой въ четыре часа утра, не напвая Casta diva или Еcсо ridenle il cielo; т, у которыхъ сильне шумитъ въ голов, бываютъ обыкновенно сантиментальны и стараются мычать Tu ehe al cielo, изъ Лучіи. За пвцами слдуютъ молодцы, засидвшіеся у карточныхъ столовъ — порода, къ чести которой надобно замтить, что она никогда не поетъ. Игра — страсть солидная; проигрышъ и выигрышъ одинаково отнимаютъ у человка всякую охоту балагурствовать. Глухое проклятіе неудач, ложная клятва никогда больше не играть — вотъ единственные монологи той партіи поклонниковъ фортуны, которая позже всхъ ложится спать.

Пробовали ль вы, Томъ, когда-нибудь, заткнувъ уши, смотрть на танцующихъ? эффектъ бываетъ очень-странный. Что за минуту казалось граціозно, представляется уродливымъ. Пластичное изящество движеній становится кривляньемъ. Дама, порхавшая съ легкостью мотылька, кавалеръ, носившійся съ сановитостью лебедя, начинаютъ, кажется вамъ, двигаться безъ смысла и, что еще странне, безъ граціи. Музыка давала душу ихъ движеніямъ; безъ нея стали они мертвенны, машинальны, конвульсивны. То же самое бываетъ, когда смотришь на свтскія развлеченія съ духомъ, ненастроеннымъ къ удовольствію.

Не буду останавливаться на утомительномъ предмет, потому-что таково было бъ описаніе моей жизни въ Эмс. Свою милую спутницу видлъ я мало. Въ полдень двушка сія приносила мн нсколько строкъ, набросанныхъ карандашомъ и заключавшихъ заботливые вопросы о моемъ здоровь. Потомъ я могъ слышать серебристую мелодію ея голоса, когда она сходила съ лстницы, узжая куда-нибудь на вечеръ; потомъ опять слышалъ, какъ она проходила по корридору въ свою комнату, и наконецъ, ужь на разсвт, подходила иногда она къ моей двери сказать нсколько словъ очень-милыхъ и произносившихся самымъ нжнйшихъ голосомъ, но изъ нихъ не припомню я ни одного — съ такимъ увлеченіемъ я засматривался на нее въ блеск бальнаго туалета.

Когда свтлый метеоръ проносится передъ вами, на секунду онъ оставляетъ какой-то отблескъ, за которымъ опять слдуетъ черная ночь мрачной тоски. Отъ сонныхъ припадковъ унынія пробуждали меня иногда внезапные вопросы: „что ты здсь длаешь, Кенни Доддъ? Такую ли роль долженъ играть отецъ семейства? Что это за глупое дурачество? Поучителенъ ли, разуменъ ли, пріятенъ ли, приличенъ ли почтенному человку такой образъ жизни? Нтъ, нтъ и нтъ! Долго ли это будетъ продолжаться и чмъ кончится? Или я сойду въ гробъ подъ чужимъ именемъ, и семейство Доддовъ наднетъ трауръ по лорд Гэрви Брук?“

Однажды (это было ночью) такія мысли довели меня до сильнаго припадка раздраженія; я быстро ходилъ взадъ и впередъ по комнат, проклиная дикую глупость, которая надоумила меня ввязаться въ эту поздку. Злоба такъ овладла моимъ разсудкомъ, что я началъ сомнваться во всхъ и во всемъ. Я началъ подозрвать, что нтъ на свт такихъ людей, которыхъ зовутъ мистеръ Горъ Гэмптонъ и лордъ Гэрви Брукъ, и въ душ своей ршительно отвергъ существованіе „герцогини“. До-сихъ-поръ я довольствовался ненавистью къ ней, какъ первой причин всхъ моихъ злоключеній; но теперь я отнялъ у нея жизнь и существованіе. Сначала я не постигалъ, къ чему поведетъ отверженіе этого фундаментальнаго камня, и какъ неизбжно обрушится на меня съ трескомъ все зданіе, на немъ воздвигнутое. Но теперь страшная истина ослпила меня, и я слъ, чтобъ съ трепетомъ разсмотрть ее.

— Можно войдти? прошепталъ тихій, но хорошо-знакомый голосъ:- можно войдти?

Первою моей мыслью было притвориться спящимъ и не отвчать; но я видлъ, что въ ея вол видть меня была твердость, которая не могла покориться отказу, потому отвчалъ: — кто это?

— Это я, другъ мой, сказала мистриссъ Горъ Гэмптонъ, входя и затворяя за собою дверь. Она подошла къ кровати, на которой сидлъ я въ уныніи, и сла на стулъ прямо противъ меня.

— Что такое? Не-уже-ли вы на-самомъ-дл нездоровы? Этого быть не можетъ! спросила она нжнымъ голосомъ.

— Кажется, на-самомъ-дл нездоровъ. У насъ, въ Ирландіи, есть поговорка: „скажешь въ шутку, а выйдетъ не шутка“, и, кажется, мн приходится не въ шутку поплатиться за то, что вздумалъ притворяться больнымъ.

— Ахъ, нтъ, нтъ! вы говорите это только, чтобъ испугать меня. Вы будете совершенно-здоровы, когда оставите эту комнату: сидячая жизнь вредна вамъ.

— Вроятно, сказалъ я: — по когда же все это кончится?

— Очень-скоро; мы вызжаемъ ныньче же, если будетъ возможно. Я сейчасъ получила отъ милой моей герцогини записку…

— Охъ, эта герцогиня! невольно вскрикнулъ я съ легкимъ стономъ.

— Какъ? что вы хотите сказать? живо спросила она.

— Ничего, ничего; продолжайте.

— Но прежде скажите мн, отчего вы какъ-будто простонали, когда я начала говорить о герцогин?

— Не у меня объ этомъ спрашивайте, сказалъ я: — моя голова кружится.

— Бдненькая головка! сказала она, слегка лаская меня рукою, какъ врную датскую собаку: — ей будетъ лучше на свжемъ воздух.

— Герцогиня пишетъ мн, продолжала она: — что мы должны прізжать къ ней въ Эйзенахъ, такъ-какъ она сама нездорова и не можетъ хать сюда. Она проситъ насъ не терять времени, потому-что она должна будетъ на-дняхъ спшить въ Виндзоръ, гд королева Викторія ждетъ ее съ нетерпніемъ. Герцогиня справедливо пишетъ, что неловко было бы не отвчать на ея расположеніе, и потому торопится хать, чтобъ соблюсти деликатность въ отношеніяхъ.

Имя королевы Викторіи заставило меня тяжело вздохнуть, и мистриссъ Г. Г., казалось, прочитала вс мои помышленія.

— Я понимаю, что значитъ вашъ вздохъ, сказала она съ грустною живостью: — вы утомляетесь мною. Вы начинаете сожалть о рыцарскомъ благородств, о возвышенной преданности, которую показали въ моей безпомощности. Вы спрашиваете себя: „какое дло мн до нея?“ — жестокій вопросъ! и вы хотите на него дать еще боле жестокій отвтъ! Да, возвратитесь къ своему семейству, покиньте меня, вы въ-прав сдлать это. Но прежде, нежели мы разстанемся, позвольте мн здсь, на колняхъ, благодарить и благословить…