Чтение онлайн

Хатхиши вздохнула и ничего не ответила. Да и что она могла сказать?

Спустя неделю Иннидису стало заметно лучше. Простудная хворь ушла, голос вернулся, и он чувствовал бы себя полностью здоровым, если бы не остаточная слабость. Но главное, вернулась ясность мыслей, и он наконец решил сделать хоть что-то и собрать хотя бы часть штрафа. Тех его сбережений, которые не имели отношения к наследному имуществу Аннаисы, набралось чуть больше десяти тысяч. Ещё несколько тысяч можно было вывести из торговли, что он и так собирался сделать, ещё когда надеялся, что успеет уехать в Сайхратху.

Оставалось найти сорок с лишним тысяч, и это казалось безнадёжной затеей. Даже когда Реммиена решила помочь и заплатила за своё пока ещё не законченное ростовое изваяние целых шесть тысяч, что было раза в три больше его стоимости, даже когда немного помогли друзья, оставшаяся сумма штрафа все ещё выглядела неподъемной. Когда подошёл срок его уплаты, Иннидису недоставало тридцати с лишним тысяч, и взять их было уже неоткуда.

Аннаиса сама просила продать имущество, чтобы вывести деньги из её наследства, и он сделал бы это, если б был уверен, что потом сможет восстановить если не всё, то большую часть потраченного. Однако уверен он в этом не был, а ввергать племянницу в разорение из-за недальновидных решений опекуна было по крайней мере нечестно.

Соразмерно неуплаченной части штрафа Иннидису назначили два с половиной года долговой тюрьмы и работ по реставрации горельефов и мозаики в древнем храме Кууррина, что на окраине Тиртиса.

Два с половиной года! Как ни странно, в первые минуты Иннидис воспринял это известие со смиренной обречённостью. Вероятно, потому что успел подготовиться к мысли о будущей несвободе. Однако в следующий час им овладело возмущение, граничащее с гневом. В ярости он даже смахнул с полки глиняные скульптурные эскизы — большая часть из них разбилась, и оттого он разозлился ещё сильнее.

Будь прокляты эти ублюдки из Аккиса! Ведь яснее ясного, что это по их прихоти ему назначили откровенно завышенный штраф, в том и заключалась их месть. Как ни претило Иннидису рассуждать о Ви как о предмете, однако, если смотреть отстранённо, для получения взыскания оценивать раба должны были по средней стоимости подобных ему невольников, независимо от того, кто и чьим наложником был. А изувеченный раб для утех никак не мог стоить двадцать тысяч аисов. Десять — самое большее. И вообще-то штраф в таких случаях далеко не всегда назначался в тройном размере. Чаще всё-таки в двойном. Но проклятые Геррейта или их доверенные расстарались, видят боги!

Иннидис не знал даже, на кого больше злится: на этих вельмож за их подлую месть или же на себя за то, что заболел так не вовремя и потому не смог как надо защититься в суде. А теперь уже было поздно, гневом ничего не исправить. Как и непрестанной тоской, в которую его ввергало даже не то, что он проведёт взаперти два с половиной года, а то, что не сможет уехать к Ви и даже сообщить ему об этом. И парню неясна будет причина, и может быть, он решит, что его тревожные сомнения были вовсе не надуманными, и Иннидис действительно решил отказаться от него, и не так уж он Иннидису был дорог.

Если б не эти мучительные раздумья, мысль о заключении воспринималось бы легче. В конце концов, почти наверняка его поместят в приличные условия, да и работать он будет не на каменоломнях с приисками. За это в который уже раз следовало поблагодарить своё благородное происхождение. Будь он простолюдином, и срок оказался бы длиннее, и заперли бы его в каком-нибудь тесном зловонном бараке вместе с десятками других таких же несчастных, и работать пришлось бы в таких местах и так, что выжить к концу срока было бы большой удачей. Но, к счастью, он всё-таки родился вельможей и находился под защитой негласной традиции: знатных людей, если только они не совершили чего-нибудь по-настоящему страшного, нельзя было содержать в совсем уж дурных условиях и убивать работой. Ведь стоило поступить так с одним господином, и у других уже не останется уверенности, что при случае так не обойдутся и с ними. Сановники же и судьи, равно как и высшие законники, и главные распорядители казней и тюрем сами принадлежали к высокому сословию и были не враги самим себе.

Иннидису даже милостиво дали сутки на сборы — он мог выбрать несколько небольших предметов, в том числе из одежды, которые дозволялось взять с собой в заключение. Ему не пришлось долго думать: он взял много бумаги, угля для рисования, пару книг и сменную одежду. Оставшуюся часть суток потратил, прощаясь с садом, в котором уже облетели персиковые деревья, зато зелень олив стала ярче. Прощался он и с домом, где ему было так хорошо, и со статуей Ви-Лиирруна, при взгляде на которую щемило сердце, и, главное, с домочадцами. Он ещё долго их не увидит.

Городские стражники пришли за ним на следующее утро и весьма почтительно сопроводили до повозки и дальше — в небольшой крепостной замок, построенный ещё несколько веков назад (возле него тогда и стал разрастаться Тиртис), а ныне превращённый в тюрьму. Там Иннидиса поместили в небольшую комнату с грубыми каменными стенами, окном с решёткой и ставнями и двумя вполне сносными кроватями. Здесь также имелся стол со скамейкой, а к стене крепилась чаша для умывания.

Его соседом и товарищем по несчастью оказался конопатый парнишка, ещё даже не достигший совершеннолетия, которого заперли здесь по воле его же родичей и, как утверждалось, для его же блага. Чтобы образумить.

Он рассказал Иннидису, что вёл очень весёлую жизнь, делал ставки на аренных боях и играл в кости, частенько ездил гулять в столицу, кутил с приятелями в тавернах и расплачивался за всех, дарил дорогие подарки девицам в публичных домах… И всё это за счёт тётки и дяди, у которых жил после смерти своих родителей. Помимо тех денег, которые они ему выделяли, он у них ещё и подворовывал, и оба время от времени недосчитывались своих драгоценностей. Когда поняли, куда деваются из дома дорогие вещицы, то подали на собственного племянника в суд, и его на год заперли в долговую тюрьму. Для острастки. Ясно было, что за год, через день работая в городской канцелярии и выполняя мелкие поручения, ему всё равно было не выплатить всю сумму долга. И заперли его здесь, чтобы он якобы понял, что деньги достаются не просто так.

— Такая чушь! — возмущался парень. — Можно подумать, они сами что-то делают! Получают доход со своих земель и живут в своё удовольствие. Так ещё и моё наследство в их власти! Это же нечестно! Почему, чтобы сидеть в долговой тюрьме или становиться конным воином, я достаточно взрослый, а чтобы распоряжаться своим имуществом — нет? По сути, своими действиями я всего лишь восстановил справедливость! Воспользовался деньгами, которые и так должны были принадлежать мне!

Вот и Иннидис думал, что просто восстанавливал справедливость... Он и сейчас был в том уверен и чуть не расхохотался, сопоставив свои и парнишки размышления. Хотя смех вышел бы горьким. Должно быть, зачастую преступники вполне искренне считают себя невиновными, и Иннидис тут не исключение. Но, положа руку на сердце, он и правда подделал документ и пошёл на нарушения, когда оформлял купчую и последующее освобождение. А потому с позиции бездушного правосудия был ещё как виновен. Но если бы он продолжал следовать закону даже тогда, когда над Ви нависла настоящая опасность, то на Иннидиса легла бы вина уже в его собственных глазах.

Пареньку оставалось сидеть в заключении всего месяц, и он вовсю мечтал, как выйдет, дождётся совершеннолетия, и «тогда они узнают». Что именно они должны будут узнать, он, впрочем, не уточнял. А вообще у Иннидиса сложилось впечатление, что в канцелярии были бы только рады наконец-то избавиться от навязанного судом работника, который вечно что-то путал или забывал.

С долговыми тюрьмами для знати часто возникали подобные несуразности. Было непросто подобрать для благородных господ работу, не унижающую их достоинство и с которой они бы при этом справлялись. Ладно если аристократ владел каким-нибудь искусством, как Иннидис, или был врачом, учителем, хорошим переводчиком или каллиграфом — тогда проблем не возникало. А вот если в долговую тюрьму попадал землевладелец, живущий только за счёт своих земель, воин или некогда богатый наследник, промотавший состояние, то подобрать им занятие оказывалось куда сложнее.