Чтение онлайн

Вильдэрин пошевелился, припал тёплыми губами к ладони Иннидиса прямо посередине, и горячее влажное дыхание коснулось кожи.

— Неужели я всё-таки заснул? — пробормотал Ви. — Почему ты меня не разбудил?

— Любовался… какой ты красивый… не хотел будить.

— Скоро рассвет… — Любовник приподнялся на локтях, растерянный и несчастный, и посмотрел на сереющее за окном небо. — Как быстро пролетела ночь… Пойду на кухню, приготовлю нам кофе и горячий мёд в последний… — он осёкся, — ещё раз.

Голос Ви был подозрительно сдавленным, но и голос Иннидиса прозвучал так же:

— Пойдём вместе. Не хочу оставаться без тебя…

И они спустились на кухню, оба хмурые, задумчивые, молчаливые. Седовласая Сетия уже хлопотала у очага, готовила завтрак для слуг, но, увидев Иннидиса и Ви, что-то пробормотала о делах в кладовой, быстро поклонилась господину и вышла. Иннидису скоро тоже предстояло явить такое же понимание. Если Реммиена, Хатхиши и Аннаиса простились с Ви ещё вчера, то Мори и другие слуги наверняка захотят увидеться с ним ещё и перед самым его отъездом, и лучше, чтобы их не смущало присутствие рядом хозяина. Пусть простятся свободно, без оглядки на него.

Слуги и племянница думали, будто Ви уезжает в столицу: так им не придётся лгать, если их начнут расспрашивать. Правду домочадцы узнают только перед самым отбытием Иннидиса, если оно вообще случится.

Но всё это потом, позже. А пока они вдвоём поднялись обратно в покои, и там Ви пил свой кофе, а Иннидис без всякого удовольствия цедил свой горячий напиток. Они смотрели друг на друга, а проклятая утренняя серость вползала в окна и всё больше размывала, поглощая и растворяя в себе тёплый бархатистый свет ламп.

— Я так и не успел переписать рукопись до конца… — слабым голосом сказал Ви.

— Я возьму её с собой в Сайхратху. Её и список, и там ты закончишь…

— Главное, приезжай сам. Я буду ждать, ты помнишь?..

— Помню, — откликнулся он, порывисто его обнимая. — Я всё сделаю, чтобы приехать.

И он даже не соврал. Он и правда постарается, вопрос только: удастся ли?

Иннидис проводил возлюбленного до Тиртиса — они поехали туда верхом, чтобы провести ещё немного времени наедине. У Ви с собой был только мешок с одеждой, его лира и деньги, несколько сотен, которые Иннидис дал ему на всякий случай. Ведь теперь, когда Ви перестал быть наёмным артистом и полноценно присоединился к священному путешествию, ему уже нельзя будет, как раньше, брать себе зрительские подношения. И хотя другие лицедеи должны будут позаботиться о его пропитании и ночлеге, как когда-то позаботились об Эмезмизене, но мало ли что может приключиться в пути.

Сайхратцы со своими лошадьми, повозками и охраной поджидали Ви под Тиртисом, на полузаброшенной грунтовой тропе, лежащей поодаль от мощёных дорог и окаймлённой рожковыми и лавровыми деревьями. Так решил Белогривка, чтобы не привлекать к своему новому спутнику чужое и возможно опасное внимание.

Здесь, на этой обрамленной деревьями дороге, Ви не дали много времени на прощание с Иннидисом. Должно быть, артисты понимали, что иначе они так и будут стоять здесь, обнявшись.

— Текерайнен, — окликнул Эмезмизен Вильдэрина и кивнул на одну из повозок. — Пора.

Ви посмотрел на Иннидиса, и его взгляд был потерянным, а на побледневшем лице угадывались страх и непонимание, словно он никак не мог уложить в голове, что они расстаются и он уезжает куда-то очень далеко. Должно быть, и на лице Иннидиса отражалось что-то похожее, и он не мог скрыть охватившее его мучительное чувство утраты, которое сводило с ума необратимостью.

— Я буду ждать тебя, Иннидис, — в который уже раз шепнул любовник, и глаза его предательски увлажнились. — И я знаю, что дождусь… И ты знай.

Скоро его укутанная в плащ фигура исчезла в утробе крытой повозки. Ещё через несколько минут из-под копыт и колес полетела грязь, взвилась влажная пыль и снова осела на дорогу. Иннидис стоял, держа за поводья Жемчужинку и Арзура, и невидящим взглядом смотрел вслед повозкам и всадникам, исчезавшим за поворотом, и чувствовал себя таким осиротевшим, одиноким и бессильным, что казалось, будто само небо навалилось на плечи и придавило к земле. Небо, которое сейчас было глумливо ясным, с которого издевательски светило восходящее солнце, и его лучи назойливо лезли в глаза… Именно сегодня дожди, в последние дни льющие почти безостановочно, словно в насмешку сделали перерыв. А Иннидису сейчас так хотелось серой, тоскливой и холодной мороси! Чтобы всё вокруг погрузилось в такое же уныние, как и он сам.

Отдавшись безотрадным мыслям, обратного пути Иннидис даже не заметил. А добравшись до дома, оставил Арзура в конюшне, а сам вновь уехал на Жемчужинке — отправился на тот берег разлившейся Тиусы. Но даже любимые места, которые прежде успокаивали, теперь только добавили горечи, ведь в них таились воспоминания.

Вот та самая поваленная и подтопленная сосна, возле которой Ви, обезумевший от болезненных открытий, злился и обвинял Иннидиса в том, что он знатный иллиринец, — а потом в отчаянном порыве предложил ему себя…

А вот и прогалина, где однажды они жгли костер и жарили на нём каштаны, а Вильдэрин, смеясь, пытался учить Иннидиса танцам…

И словно бы ему было недостаточно боли, Иннидис решил помучить себя ещё сильнее и от побережья поехал к миртовой роще и к покинутому, обезлюдевшему амфитеатру. Когда он туда добрался, наконец-то пошёл дождь, и в серой влажной мути арена и поросшие травами и можжевельником сиденья амфитеатра казались ещё более сиротливыми, бесприютными, заброшенными.

Позже, уже под вечер, Иннидиса занесло к Хатхиши, и это, пожалуй, было лучшим решением за этот день. Женщина оказалась дома, открыла ему дверь и спросила только:

— Уехал?

— Да.

Она впустила его, поворчала, что промок, затем налила душистый травяной отвар и накормила сырными оладьями, вкус которых он толком не почувствовал. Обычно голосистая и говорливая, этим вечером Хатхиши больше слушала, и Иннидис был благодарен, что с её языка ни разу не слетело что-нибудь вроде «не унывай», «не навсегда расстаётесь», «всё будет хорошо» — и прочих фраз, которые люди обычно говорят друг другу, когда не знают, что сказать.

Домой он вернулся поздним вечером, надеясь, что после бессонной ночи и тягостного дня наконец-то забудется во сне. Не тут-то было. Кровать, лишённая тепла их тел, холодная и словно бы чужая, стала внезапно неудобной, а мягкие хлопковые простыни кололи и натирали кожу, будто их присыпали песком. И никак Иннидис не мог устроиться поудобнее, и всё ворочался, и через какое-то время холодная постель превратилась вдруг в раскалённую печь, и его бросило в пот. Но затем испарина пропитала простыни, и они стали влажными, липкими и снова холодными. Только к середине ночи, когда в довесок ко всему запершило в горле и заложило нос, до Иннидиса дошло, что его лихорадит и что он, должно быть, простыл.

Как ни странно, эта мысль помогла уснуть. Вероятно, потому что она была единственной мыслью, в которой присутствовала какая-то определённость, и за неё можно было зацепиться хотя бы краешком сознания.

Проснулся Иннидис уже совершенно больным. Тело ломило, голова раскалывалась, резь в глазах еле-еле давала ими двигать и даже моргать, нос не дышал совсем, а горло саднило так, будто изнутри по нему прошлись точильным камнем. Иннидиса знобило не на шутку, а охваченный горячкой ум напрасно пытался уцепиться за обрывок хоть какой-нибудь мысли. И пожалуй, это было к лучшему.