Чтение онлайн

Ясно, что охотник за рабами придумал такое объяснение своему беззаконному предложению, чтобы не дать Иннидису возможность использовать это для встречного обвинения. Однако зря мужчина так беспокоился: Иннидис сейчас не способен был не то что обвинить других, но даже достойно защитить себя.

Следом кто-то зачитал слова Роввана Саттериса: вельможа в своём донесении рассказал всё как есть, не пытаясь ни обелить Иннидиса, ни потопить его. Признался, что купчую оформил задним числом, уже выплатил за это нарушение некий штраф, и что имя Вильдэрин в этой купчей не упоминалось, и об истинной личности раба Ви он осведомлен и уведомлен не был.

Слово получили и знавшие Иннидиса местные вельможи — некоторые прибыли лично, некоторые, как и Ровван, отправили своих доверенных людей с письмами и устными посланиями. Их задачей было описать и дать оценку ему как человеку и иллиринскому подданному, из чего судьи должны были сделать вывод, заслуживает ли он доверия.

Тучный Мессимот, которого Иннидис когда-то задел на пиру, намекнув на его бессилие, не отказал себе в удовольствии явиться лично и пройтись по обидчику со всей желчью. Мол, он ни во что не ставит своё сословие, пренебрегает обществом, не гнушается оскорблять вельмож, зато заигрывает с чернью и рабами, и оттого Мессимот ничуть не удивлён, что такой человек, как Иннидис Киннеи, презрел закон, чтобы освободить раба-убийцу и предаться с ним грязным плотским утехам.

Красноречиво и многословно в защиту Иннидиса выступили Реммиена и Яккиден, несколько добрых слов высказали и двое из его заказчиков, прочие же вельможи были довольно сдержанны и не сказали о нём ни особенно худого, ни особенно доброго.

К концу всех этих выступлений он уже с трудом улавливал смысл слов: в ушах стоял гул, голова трещала, мысли путались, и он только хотел, чтобы от него отстали. Должно быть, именно поэтому, и ещё потому, что говорить было попросту больно, да и почти бесполезно, в свою защиту он только сказал, что не считает себя виновным и ничего не подделывал.

Этого было недостаточно, учитывая, что обвинитель и свидетели утверждали обратное, представили какие-никакие доказательства, да и в целом были куда убедительнее Иннидиса. По крайней мере, громче.

По завершении суда он почувствовал облегчение просто оттого, что скоро его оставят в покое. Пусть даже покой этот он встретит в темнице. Только бы лечь куда-нибудь, закрыть глаза и забыться тяжёлым сном.

Судьи совещались недолго. Не прошло и получаса, как они огласили приговор. Тихлес Хугон как в воду глядел, а может, он и нашептал судьям правильное решение, которое удовлетворит господ из Аккиса.

Иннидису назначили штраф в троекратном размере стоимости раба: Вильдэрина оценили в двадцать тысяч аисов, и это ещё с учётом увечий, иначе наложник царицы мог стоить, как утверждалось, от тридцати до пятидесяти тысяч. Также Иннидиса приговорили к символической порке плетью на главной площади Тиртиса — это значило, что вместо него у столба привяжут чучело. Это должно было свершиться завтра утром, а значит, ему предстояло провести ночь в подвале канцелярии, в одном из тюремных помещений.

Эта часть наказания, судя по всему, не вполне устраивала обвинителей, потому что сразу, как её озвучили, Гриссель Лирри подошёл к одному из судей и что-то настойчиво зашептал. Судья в ответ на это гневно поднялся с места и отчеканил:

— Не обсуждается!

Гриссель поджал губы и, проходя мимо Иннидиса, смерил его хмурым и рассерженным взглядом. И хоть Иннидис чувствовал себя неимоверно усталым и больным, но не мог не ощутить толики злорадства: похоже, его обвинители надеялись, что плетью он будет наказан буквально, а отнюдь не символично. И вообще рассчитывали на более суровое наказание.

Они, впрочем, не могли не понимать, что не слишком богатому вельможе вроде Иннидиса сложно будет выплатить штраф в шестьдесят тысяч, не обеднев при этом, но, наверное, на то и был расчёт. Иначе зачем бы после суда к нему подошёл Тихлес Хугон и прозрачно намекнул, что ему помогут погасить часть штрафа, если невольник вдруг найдётся. Иннидис притворился, будто не понял намёка, тем более что в своём состоянии и правда понял его не сразу и ничего не ответил Тихлесу.

Он покорно дал стражникам увести себя из залы вниз по лестнице, в одну из тесных каморок в подвале. Там ему выдали жировую свечу — укрепили в подсвечнике на стене, поставили на пол кувшин с водой и заперли дверь, оставив его в одиночестве. На Иннидиса обрушилась темнота, лишь слегка разгоняемая слабым светом свечи, и навалилась тишина, нарушаемая разве что шелестом чьих-то шагов вдалеке. Но сейчас это было именно то, чего он хотел.

Иннидис алчно припал к кувшину с водой, а напившись, растянулся на узкой кровати, покрытой толстым сукном. Судя по всему, его поместили в помещение для знатных заключённых. В каморках для простонародья кровать бы уж точно не стояла. В лучшем случае лежал бы драный вонючий тюфяк, а то и вовсе куча соломы вперемешку с грязным тряпьём.

Он уснул почти сразу — рваным, беспокойным, тяжёлым сном. Но и такой сон был лучше бодрствования, в котором изводила простудная хворь и грызли гнетущие мысли.

Проснувшись, Иннидис почувствовал себя не лучше, а хуже: теперь у него вдобавок ломило кости и ныли мышцы, как это бывает во время горячки. Сколько сейчас времени и настал ли рассвет, он не знал: в каморке без окон было одинаково темно хоть днём, хоть ночью. Только когда за ним явились стражники, чтобы отпустить домой, он понял, что уже день и плетью его чучело уже отходили.

Хиден ожидал его на повозке снаружи и повез в Лиас, но в пути сознание Иннидиса поплыло и померкло, окутанное тьмой. Сколько прошло времени, прежде чем оно вернулось, Иннидис понятия не имел, но, судя по самочувствию, немного. Он попробовал приподняться, но был остановлен властным окриком Хатхиши:

— Двинешься — убью!

На его груди лежали какие-то горячие примочки, а присутствие здесь женщины говорило о том, что запрет на посещения больше не действовал. Это понятно: суд свершился, приговор исполнен, так что он больше не в заключении. Жаль только, что вряд ли надолго. Как только он сообщит, что не способен полностью выплатить штраф, его снова запрут, и уже не в собственном доме, а в долговой тюрьме, где он вынужден будет выполнять какую-нибудь работу в пользу Иллирина. Но до этого ещё было время — на выплату штрафа обычно отводилось до месяца.

— Сколько прошло… — начал Иннидис и, сотрясаясь, закашлялся.

Ну хотя бы голос к нему вернулся! Иннидис всё ещё хрипел, но теперь, по крайней мере, его можно было услышать.

— Сутки, — ответила Хатхиши, догадавшись, о чём он хотел спросить. — Тебя сильно лихорадило, ты бредил. Вчера под ночь, хвала богам, жар ушёл. — Она устало вздохнула, а потом разразилась тирадой: — Нет, ну ты подумай, что за мрази! Они тебя никак прикончить хотели, раз продержали в темнице хворого и в горячке. Такое только подлостью можно объяснить! — женщина помолчала, нахмурившись, потом фыркнула: — Ну или тупостью. Уж не знаю, что хуже.

— Неважно, — прохрипел Иннидис. — Как… Аннаиса?

— Ревёт. Точнее, ревела, когда тебя привезли, а потом уже ничего, пришла в себя.

— Надо бы с ней увидеться.

— Не сейчас, — отрезала Хатхиши. — Сейчас ты выпьешь много снадобий, а потом снова уснёшь. Но я передам ей, что ты пришёл в себя, чтоб не волновалась.

— Хорошо… Спасибо.

— Уже думал, что будешь делать дальше?

— Да, но ничего стоящего не придумал. — На самом деле большую часть времени он размышлял, как так сделать, чтобы Ви успел уехать из Иллирина прежде, чем его отыщут. А вот позаботиться о своём будущем почти не пытался. Так стоило ли недоумевать, что ни одной умной мысли в голове так и не родилось? — Кажется, меня ждёт долговая тюрьма…