Чтение онлайн

Иннидис ничего не ответил, вместо этого поднёс ему чашу с вином и принялся расплетать его волосы, одновременно поглаживая, доставая из них изысканные украшения и складывая рядом на столик. Любовник закрыл глаза, отпил из чаши и, отдавшись его рукам, скоро расслабился.

— Мне очень приятно, — промурлыкал он, как тогда, давно, когда они ещё не были вместе, и как шептал много раз после, — что ты трогаешь и гладишь мои волосы. До мурашек.

— Я знаю, — тихо откликнулся Иннидис, касаясь губами его шеи. — Потому я это и делаю. И ещё потому, что мне самому это нравится — перебирать твои волосы…

Ви повернулся к нему, глядя затуманенным, дурманным взглядом, и высвобожденные из косы волосы стекали ему на плечи красивыми волнами. Он потянулся к Иннидису губами и скользнул пальцами по его бёдрам, груди и шее; Иннидис, конечно же, сразу пропал, как всегда не способный и не желающий противиться ласкам своего прекрасного любовника.

И только около полуночи, когда после любовных игр они ещё только готовились ко сну и Ви убрал рукопись в один из сундучков в стенной нише, Иннидис спросил:

— Что ты собираешься делать с ней дальше?

— Не знаю… — нахмурился любовник. — Но я точно не хочу её переписывать. И не хочу, чтобы её переписал кто-то другой. Я попробую уговорить смотрителя отдать или продать мне её. Может быть, это даже получится. Он считает эти записи не слишком умелой подделкой, а потому не очень ценит… Как по мне, лучше бы они и вовсе сгинули.

***

Вильдэрин действительно хотел бы, чтобы рукопись исчезла или чтобы он на неё не наткнулся. Он предпочёл бы никогда не вспомнить, что сказал тогда Айну, и не узнать, что потом с Айном случилось. Однако ни то, ни другое было уже неосуществимо. Да и уничтожить рукопись он уже не смог бы, даже если бы вдруг решил обмануть доверие пожилого смотрителя (чего он, конечно, делать бы не стал). Ни намеренно портить записи, ни лгать, будто потерял их, он тоже не собирался. А вот ввести смотрителя в некоторое заблуждение и уговорить продать их он мог попытаться.

На следующий день его ждало служение в храме Унхурру, где он играл одну из первых ролей и поэтому никак не мог пропустить зрелище. Но уже через день, снова явившись в книгохранилище и только-только подготовив своё место к работе, сразу же отвёл смотрителя в одну из комнат для хранения манускриптов и, отдав рукопись ему в руки, выразил и объяснил свою просьбу. Он сказал, что пришёл к похожим выводам о её происхождении, что и смотритель, но что рукопись тем не менее показалась ему интересной. Однако он сомневается, стоит ли её переписывать, ведь многие могут поверить в её подлинность, а если эта история потом в устном пересказе уйдёт в народ, то не начнутся ли в Сайхратхе истерические поиски иллиринцев, даже отдалённо похожих на исчезнувшего царя? Ему же, Текерайнену, эта история приглянулась просто как история, и он мог бы выкупить эти записи для себя, если бы смотритель это позволил…

На протяжении всей его речи пожилой мужчина слушал внимательно и то хмурился, то в задумчивости жевал губами и вертел рукопись в сухих тонких пальцах. Но когда Вильдэрин дошёл до своего желания её выкупить, смотритель вдруг прервал его и протянул одновременно понимающе и удивленно:

— А-а-а! — Он кивал, глядя на кодекс, потом опять на Вильдэрина и снова на кодекс. — А-а-а! — повторил он и быстро добавил: — Постой-ка, а как уж тебя звали раньше, до Сайхратхи? Ты говорил, да я запамятовал…

Говорил. Точно говорил. Зря. Но кто ж знал…

Теперь он молчал, и смотритель, снова протянув своё «а-а-а», бросился шелестеть страницами рукописи. Наконец нашёл нужное место и пробормотал:

— Вильдэрин…

Он скользнул взглядом по его шее и перекрытому татуировкой шраму, и Вильдэрин тут же прижал к этому месту ладонь. И ведь он вроде бы давно уже забыл об этом своём жесте, а гляди-ка, всё равно в неожиданной ситуации сделал это невольное и неловкое движение. От смотрителя оно, конечно, не ускользнуло. И то ли он хотел добиться от Вильдэрина прямого признания, то ли просто не подумал, как это повлияет на собеседника, но зачитал негромко и быстро:

«Едкая вонь ударила мне в нос. Я едва не задохнулся и почему-то зажмурился, а открыв глаза, снова увидел его. И я его не узнал. Передо мной стояло существо в проржавелом железном ошейнике, настолько обезображенное, изъязвленное, что в нем с трудом можно было опознать человека. Он покачивался на трясущихся ногах и придерживался рукой о стену, чтобы не свалиться вновь на колени. Это существо не могло быть Вильдэрином! Его лицо, разбитое и почернелое, сплошь покрывали кровоподтеки, во взгляде единственного глаза застыла мука, второй глаз закрывала иссине-красная опухоль. И я не мог поверить, что этот жалкий урод, остриженный почти наголо, со следами рваных ран на черепе, с отсеченным ухом и кривым багровым шрамом на прежде гладкой шее когда-то был блистательным красавцем Вильдэрином!

Я мгновенно забыл всё, что хотел сказать, что сочинил по дороге. Просто стоял, смотрел и не верил. Потом выдавил:

— Вильдэрин?..

— Вильдэрин мёртв, — прохрипел он так тихо и слабо, что я едва расслышал. Его рот, его дёсны кровоточили, и мне показалось, что у него, может быть, не хватает зубов. — Ты нашёл не того. Меня называют доходяга Ви, а ещё псина. Как тебе больше нравится, Великий? Я откликаюсь на любое из…»

— Хватит, — взмолился Вильдэрин. — Пожалуйста, прекрати! — Почему-то из чужих уст написанные слова звучали невыносимо, хотя он сам только недавно их читал. И перечитывал. — Я не могу это слышать. Пожалуйста.

Он повесил голову, отвёл взгляд. Ему было стыдно. За то, что он таким нелепым образом пытался обмануть смотрителя, и за своё прошлое почему-то, в котором он позволил сотворить с собой всё это, и смирился с этим, и если бы не Иннидис…

— Ну-ну, мой мальчик, — мягко потрепал его за плечо смотритель. — Надо было просто сказать мне. Или ты думаешь, я совсем бесчувственный? Хотя история, конечно, удивительная… Чтобы сам царь!.. Но знаешь, лучше бы о ней и правда никто не узнал, иначе тут такое начнётся! — С этими словами он вложил рукопись ему в руки и накрыл их своей ладонью. — Спрячь это или уничтожь. Как хочешь. Но поиски иллиринского царя на этой земле нам и правда ни к чему. А ты… Не каждому удаётся после такого воссоздать свою жизнь заново и сохранить любовь к людям. Тебе следует собой гордиться.

Вильдэрин, конечно, гордился, но…

— Это не я, это всё Иннидис...

Смотритель только поулыбался и, больше ничего не сказав, пошаркал прочь из комнаты.

***

Всё-таки эта проклятая рукопись не давала Ви покоя. Прошла уже неделя с тех пор, как она появилась в их доме, а Ви всё никак не мог о ней забыть. А тут ещё задули пыльные ветра, и Иннидис с Ви и домочадцами, заранее пополнив запасы, закрылись внутри, выходя наружу только задать корм лошадям, собакам или набрать воды из колодца. Времени стало много, а тратить его было почти что не на что. Стояла удушающая жара, и о работе над скульптурой не шло и речи, как и о танцах Ви, который по-прежнему их любил.

Липкие от пота, они целыми днями вместе сидели в своих покоях за плотно закрытыми ставнями, много говорили, играли в «Круги и обманки», пили освежающий щербет и кое-как омывались водой из медных тазов и кувшинов, иначе от прилипчивой духоты было не спастись. Неудивительно, что мысли любовника, не занятые ни лицедейством, ни работой в скриптории, ни большинством из прочих его занятий, то и дело возвращались к злосчастной рукописи, пропади она пропадом. Ви снова и снова перечитывал отдельные места, они вгоняли его в уныние, а он всё равно перечитывал, как будто пытался что-то найти, что-то такое, чего не заметил в один из предыдущих разов.