Чтение онлайн

Сегодня, пока любовника не было дома, Иннидис рассчитывал немного поработать над деталями скульптуры по памяти, но так увлёкся, что опомнился, только когда дневной свет потускнел, в животе начало крутить от голода, а на лестнице за чуть приоткрытой дверью послышались шаги. Впрочем, такое с ним случалось не раз и не два, так что удивлён он не был, разве что мысленно посмеялся над собой и снова вспомнил историю с «козлиным мальчиком», которую Аннаиса долго не могла ему забыть.

Лёгкие шаги Ви по лестнице приблизились, он что-то сказал слугам (наверняка поприветствовал), и Иннидис ждал, что сейчас любовник заглянет в мастерскую и поприветствует его тоже — не только словами, а ещё объятиями и поцелуями, как это бывало каждый раз при встрече. Однако поступь, только-только ставшая громче, быстро отдалилась по коридору и смолкла, и это было странно. Ви никак не мог не обратить внимания, что дверь мастерской приоткрыта, а значит, Иннидис внутри. И не мог пройти мимо, он никогда так не делал. В своём обычном состоянии. Если же не заметил и прошёл, значит, что-то наверняка случилось…

Иннидис наскоро ополоснул руки, закрыл мастерскую на ключ и отправился в их общие с Ви покои.

Любовника он обнаружил сидящим у самого окна, откуда ещё проникали последние дневные лучи, бросая неверный серый свет на страницы рукописи, над которой Ви низко склонился. При появлении Иннидиса он вздрогнул и резко вскинул на него полный смятения взгляд.

— Что случилось? — с ходу спросил Иннидис, подходя ближе и опускаясь возле него на подушку для сидения. Приверженность к этой детали обстановки они привезли с собой из Иллирина, тогда как здесь, в Сайхратхе, разбрасывать по полу бархатные и войлочные подушки было не принято. Он огладил колено и стройные икры любовника и переспросил: — Что с тобой, что случилось? На тебе лица нет.

— Я… я пока не знаю, — неуверенно, слабым голосом откликнулся Ви, а затем кивнул и глазами указал на рукопись, которую судорожно сжимал в руках. — Вот.

Иннидис проследил за его взглядом, прочёл приписку на сайхратском и в потрясении снова уставился на Ви.

— Но это же… Откуда? Это правда он написал?

— Я пока не знаю, — повторил Ви. — Я пытаюсь читать, но строчки расплываются…

— Если хочешь, дорогой мой, я могу прочесть тебе вслух, — осторожно предложил Иннидис, с нежностью погладив его по заплетённым в тугую косу волосам, украшенным золотом и бронзой.

— Спасибо тебе, но… сначала я должен сам… Один… — подрагивающим голосом и извиняющимся тоном сказал Ви. — Прости…

— Ничего, я понимаю, — мягко улыбнулся Иннидис и отошёл к стойке с масляными лампами. — А строчки расплываются наверняка из-за тусклого сумеречного света. Я зажгу для тебя светильники, если не возражаешь.

— Я люблю тебя, — вместо ответа сказал Ви. — Ты моё бесценное сокровище.

— А ты моё, — откликнулся Иннидис, поджигая от свечи сразу десяток ламп. Затем пододвинул стойку ближе к любовнику, коснулся губами его макушки и сказал, что спустится в гостиную, поужинает и чего-нибудь выпьет, а то живот уже сводит от голода, и не нужно ли передать слугам, чтобы для Ви тоже принесли чего-нибудь поесть — прямо сюда, в эти покои.

— Нет-нет, ничего не нужно, — мотнул головой любовник. — Всё равно мне пока кусок в горло не лезет… так я волнуюсь. И не нужно, чтобы слуги это видели, но и притворяться перед ними я тоже не хочу. Я и так прикидывался спокойным весь день в скриптории … это тяжело, я очень от этого устал...

Иннидис его понимал и не понимал одновременно. То есть да, ясно, что обнаружить записи, написанные бывшим слугой, господином и предавшим другом из уже отдалённого прошлого, должно быть волнительно, но, будь он на месте Ви, испытывал бы скорее волнение от любопытства, а не ту тревогу и смятение, от которых подрагивают кончики пальцев и голос. Впрочем, с любовником случалось подобное и прежде, и потому Иннидис знал, что в таких случаях ему иногда просто надо дать время справиться с тревогой, а иногда помочь ласковыми прикосновениями и тёплыми словами, которые обычно тоже его успокаивали.

— Тогда я поужинаю, — сообщил Иннидис, — а потом сам принесу тебе что-нибудь выпить и перекусить. На всякий случай, если вдруг захочешь.

— Спасибо, — слабо улыбнулся Ви, но хотя бы голос прозвучал уже увереннее.

Перед уходом Иннидис склонился над ним и поцеловал в висок, любовник ответил коротким объятием, и затем они расстались на полвечера.

Вернувшись в покои с подносом, на котором стояли две чаши, кувшин с вином и блюдо с сырными лепёшками и оливковым маслом с зеленью, он обнаружил Ви сидящим на тахте. Рукопись лежала подле него, а поверх неё покоилась его рука. Длинные пальцы с узкими ногтями слабо уловимым и вряд ли осознанным движением царапали шершавую бумагу. Похоже, Ви дочитал записи, и они его расстроили.

— Иннидис? — опомнился любовник и встал ему навстречу, оставив рукопись в покое. — Извини, сам не знаю, как так вышло, что я будто прогнал тебя… И потом не сообразил, что уже столько времени прошло… Я ведь уже давно дочитал, но всё почему-то сидел и…

— Всё хорошо, милый, — проговорил Иннидис, отставив поднос на столик и привлекая любовника к себе.

Тот зарылся носом ему в шею, глубоко вздохнул, и Иннидис ощутил, как тело Ви расслабляется в его объятиях. Они простояли так довольно долго, прежде чем любовник поднял голову, и тогда Иннидис выпустил его из рук и спросил:

— Ну что, это он?

— Да… И там есть обо мне тоже… Теперь я наконец знаю… вспомнил, что я ему говорил тогда, на шахте. И вообще это всё ужасно… Не столько то, что там обо мне, сколько то, что потом случилось… — сбивчиво заговорил Ви. — То, что случилось с ним самим и с Аззирой. Если только это правда. Мне сложно даже представить, что бы я чувствовал на его месте.

— Что же там такое?

Он только слабо помотал головой и ответил:

— Я не смогу передать. Лучше сам прочти…

И Иннидис прочёл. И этот жуткий обряд с жуткими убийствами действительно пугал и потрясал, но всё-таки отнюдь не беды царя Адданэя вызвали у него сопереживание и не судьба царицы Аззиры, хотя читать это всё и было страшно и горько. Но, в конце концов, этих людей он не знал, а то, что слышал о них прежде, не возбуждало в нём какой-либо симпатии. Настоящее сострадание в этих записях у него вызвал в первую очередь Вильдэрин. И снова он с трудом мог вообразить, что же испытал его возлюбленный, какие муки, если действительно думал и произнёс те пропитанные безысходностью слова, записанные царём. В рукописи они прерывались чувствами и репликами самого царя, но всё равно было сложно представить, какие усилия пришлось сделать над собой истерзанному и ослабевшему невольнику, чтобы выразить всё то, что он хотел выразить. Наверное, это лишило его последних сил. Возможно, именно после этих усилий он и превратился в тот полутруп, который немного позже привезли к Иннидису.

«Я уже мертвец, — говорил он. — Посмотри на меня: я больше не человек, а гниющая плоть. Я больше не могу жить, мне незачем жить вот таким и я не хочу этого. Не хочу жить и помнить все то, что со мной было и что со мной творили. Боли стало слишком много, и я ее больше не чувствую. Вообще ничего не чувствую — только хочу отомстить. И моя смерть здесь, в этом проклятом месте — единственная доступная мне месть. Я немного изучил тебя, пока ты притворялся мне верным слугой и другом... Сначала ты делаешь подлость, а потом извиняешься, коришь себя и думаешь, будто этим искупаешь вину. Но когда я умру — очень скоро, — ты будешь знать, что я так тебя и не простил и что ты уже никогда не сможешь попросить прощения. И я верю — раз уж ты приехал сюда, за мной, — что тебя будет мучить это хотя бы слегка. Ведь ты будешь знать, что я — тот самый человек, который однажды спас тебе жизнь, тот, кто доверял тебе, кто никогда тебя не предавал и не предал бы. И я же — тот самый человек, которого ты раздавил, сломал и уничтожил своим безразличием и жаждой власти. Я сдохну здесь, как больная скотина, в которую меня превратили, и ты будешь помнить об этом. И это станет моей местью. За себя и всех остальных, кого ты использовал и чьи жизни разрушил. И знаешь что? Если ты хочешь хотя бы немного облегчить свою вину, то ты позволишь моей мести свершиться, и ты уйдёшь, ты оставишь меня здесь догнивать. Потому что больше у меня нет никаких желаний, потому что это — моя единственная и последняя воля».

— Родной мой! — в сердцах воскликнул Иннидис, прижимая Ви к себе. — Должно быть, тяжело было читать всё это и вспоминать.

— Тяжело, — не стал спорить любовник. — Мне отчего-то вообще с каждым годом всё сложнее вспоминать прошлое и не испытывать при этом горечи. Но всё-таки не это меня так… убило. А осознание, насколько же бессмысленным всё это оказалось. Он разрушил многие жизни, и если бы не ты, мой Иннидис, если бы не ты — моё спасение, любовь и удача, — то и моя жизнь тоже была бы разрушена. Но ради чего? Всё, чего он смог добиться, для него же самого обернулось настоящим кошмаром, а заодно и для всего Иллирина. И может, он вообще уже мёртв. Наверное, кто-то увидит в этом справедливое возмездие. А я вижу только бессмысленность…