Сердце скульптора
Шрифт:
Рассказывали, что жители приграничья уже с опаской поглядывали на беженцев и, хотя обратно пока не гнали, кровом и пищей делились с неохотой, опасаясь, что проклятие перейдёт и на них. И даже в столице начали относиться к иллиринцам с некоторой настороженностью, даже к тем, кто жил здесь не один год. Это всё было ужасно несправедливо — и дурное отношение к людям, и так лишившимся всего, и недоверие к тем, кто давно уже осел тут и до сегодняшнего дня чувствовал себя дома. В иное время это вызвало бы у Вильдэрина ещё больше непонимания, но сейчас он способен был думать только о том, как бы вернуться в Иллирин и найти там Иннидиса, а потом, если получится, и остальных.
Наемийнен утверждал, что рано или поздно обязательно появятся готовые рискнуть, ведь всегда есть те, кому нечего терять. Вильдэрин был признателен, что Белогривка не стал его отговаривать и убеждать остаться, что не взывал к чувству долга перед Унхурру, храмом и другими служителями. Наверное, знал, что это не поможет, либо догадывался, что в таком душевном состоянии Текерайнен всё равно не сумеет как следует исполнять своё служение. Возможно, мужчина даже успел пожалеть, что забрал его с собой из Иллирина… Хотя ни словом, ни взглядом он этого не показал, а, напротив, отнёсся с видимым пониманием.
После очередного отрицательного ответа от очередных наёмников, опять вернувшись ни с чем, Вильдэрин без сил рухнул в твёрдое кресло, покрытое плетёным шерстяным полотном с ярким птичьим орнаментом. Он опустошённо смотрел на светлую стену перед собой, потом переводил взгляд на три маленьких, в ряд, оконца, на узкий бронзовый стол под ними, и снова скользил взглядом по стене. Так же рассеянно проследил за Энкишей, смахивающей пыль с поверхностей: когда он вошёл в комнату, женщина уже занималась этим. Хотела уйти, чтобы не мешать, однако она ему и не мешала, так что он не стал прерывать её работу, к которой потом ей иначе пришлось бы возвращаться заново.
Измученный скорее тревогами, чем какими-то делами, Вильдэрин прикрыл ладонями напряжённые, усталые глаза, но в следующий же миг распахнул их и подпрыгнул в кресле от резкого металлического грохота и вскрика служанки. Оказалось, что женщина неловко задела обитую медью шкатулку на столе, и та полетела на каменный пол, открывшись, и оттуда посыпались какие-то листы.
— Ох, извини, господин!
Она уже вознамерилась всё собрать, но не успела — Вильдэрин подлетел раньше и, удержав её, сам склонился над рассыпавшимися по полу страницами и раскрывшимся трактатом.
— Откуда… — прохрипел он, а сердце бешено колотилось о рёбра, и дыхание перехватывало. — Откуда это здесь, Энкиша?
Женщина по-своему поняла его вопрос и испугалась.
— Привратник Нимуд сказал, что какой-то господин вручил, — взволнованно заговорила она. — Какой-то иноземец. Я передала тебе этот ларец в день перелома зимы, помнишь? Нам показалось, что там ничего такого… Не стоило этого делать?
— Нет, что ты… Стоило… — бормотал Вильдэрин, шаря дрожащими пальцами по листам, желая плакать и смеяться одновременно. — Конечно стоило! Все хорошо, Энкиша, спасибо. — С его губ вдруг сорвалось какое-то совершенно глупое детское хихиканье.
Столь странное поведение обычно спокойного внешне господина привело женщину в явное замешательство. Склонная опекать тех, кто младше неё, Энкиша, наверное, посчитала, будто с ним всё-таки что-то не так и что виноваты в том она и эта шкатулка, и потому надо срочно исправлять содеянное.
— Господин, давай я всё уберу, — решительно проговорила она, наклоняясь к разбросанным страницам. — И с глаз долой!
— Нет, — сказал Вильдэрин, мягко удержав её за запястье. — Всё хорошо, честное слово. Я просто не ожидал увидеть это здесь, но очень рад, что увидел. Спасибо тебе. Ты можешь идти, правда.
Все ещё поглядывая на него с подозрением, женщина легко поклонилась, что со стороны, должно быть, выглядело забавно, учитывая, что её господин стоял на полу на четвереньках, собирая разбросанные страницы, а она стояла над ним.
Когда она ушла, Вильдэрин, больше не скрываясь, любовно гладил знакомые листы и судорожно перелистывал трактат. Когда же из него выпала короткая записка, он рассмеялся от счастья и расплакался от облегчения.
Ему понадобилось ещё полчаса, чтобы унять нервическую дрожь в пальцах и успокоить дыхание, а затем он оседлал солового Шафрана и помчался на постоялый двор в Горшечный переулок.
***
В мрачноватом отупении Иннидис смотрел на Орена, начищавшего Жемчужинку под навесом при постоялом дворе. Там же, у коновязи, переминалась с ноги на ногу хорошая соловая лошадь, и это, видимо, значило, что в таком дешёвом месте, где останавливались мелкие торговцы и большие семьи ремесленников, по неведомой причине объявился небедный постоялец. Ну или такой же скиталец, как Иннидис, понимавший, что деньги на всякий случай лучше поберечь, ведь неясно, что уготовано в будущем…
Слуга заметил его и обернулся.
— Господин, ты уже вернулся? — с непонятной весёлостью спросил он.
— К сожалению, без хороших новостей, — буркнул Иннидис, который полдня пытался пробиться хотя бы в один из храмов Унхурру, но его никуда не пускали. Как ему показалось, потому что он чужеземец.
Уставившись в землю перед собой, он поплёлся к входу на постоялый двор. Орен неуверенно крикнул вслед:
— Господин, там наверху это…
— Неважно, — не дослушал Иннидис, решив, что речь идёт или о беспорядке, или об очередной дохлой крысе.
Он миновал дурную таверну на первом этаже, рассеянно кивнув хозяину, прошаркал вверх по влажным и оттого как будто запачканным деревянным ступеням, прошёл по тёмному коридору и наконец толкнул ненадёжную поцарапанную дверь, которая запиралась только изнутри.
Он вошёл — и унылая опостылевшая комнатушка вдруг озарилась светом и показалась ему прекраснее любого дворца. Потому что там, у окна, стоял Ви и вмиг обернулся на звук открываемой двери. Взволнованный, с горящим взглядом и совершенно точно влюблённый!
«Ви!» — хотел выдохнуть Иннидис, но не смог. Голова закружилась, и сбилось дыхание, и он даже отступил, потрясённый, врезавшись спиной в дверь.
А Вильдэрин вдруг растерянно пробормотал:
— А я в окно тебя высматривал… А ты с какой-то другой стороны подошёл? — В следующий миг Ви мотнул головой, отгоняя замешательство, подлетел к нему, шумно выдохнул и крепко обнял. Так и застыл, прижимая его к себе, прижимаясь сам всем телом, от которого исходило исцеляющее, уютное тепло. А потом Ви счастливо засмеялся, покрыл поцелуями его лоб и щеки и заговорил быстро-быстро, на одном дыхании: — Иннидис, мой Иннидис, я так боялся, я так сильно боялся, что ты не приедешь, и я никогда тебя больше не увижу! Но ты здесь, ты рядом, ты со мной, мой Иннидис, я так безумно счастлив, что, кажется, задыхаюсь… — и его дыхание и правда было частым и сбивчивым, а скулы окрасил румянец столь яркий, что мог сравниться с его винного цвета длиннорукавной туникой.