Чтение онлайн

Куртка Клэрри Лонг и куртки пяти других гонщиков — первые гоночные цвета, которые я увидел, но я уже знаю, что буду изучать гоночные цвета всю оставшуюся жизнь. Я по-прежнему буду смотреть на небо и кусты сирени, но только чтобы лучше понять гоночные цвета.

* * *

Я сижу за столом в комнате дома в пригороде Мельбурна. На южной стене комнаты, справа от окна, висит страница календаря с рядами чёрных цифр в белых квадратах под фотографией с подписью: « Снежные эвкалипты на природной тропе ущелья, гора Буффало». Национальный парк .

Неделю назад я спросил человека, большую часть жизни прожившего в Кенгуру-Флэт, на юго-западной окраине Бендиго, что он помнит о фотографиях в старых поездах. Он без колебаний ответил, что в основном ему запомнились фотографии снега, льда, гранитных валунов и шале на горе Буффало. Этот человек никогда не видел этого.

Комната. Он и представить себе не мог, что однажды я сяду писать об интерьерах купе поезда Бендиго в комнате, где на стене надо мной висит сцена из его собственных железнодорожных путешествий.

Кстати, отец человека из Кенгуру-Флэт умер так же, как и мой отец, – внезапно, в возрасте пятидесяти с небольшим лет. Каждый из них был по-своему добрым католиком; поэтому каждое тело теперь покоится – тело моего отца рядом с тихим, загорелым холмом Хопкинса под бледно-голубым небом, а тело человека из Кенгуру-Флэт – в надёжной земле Бендиго под этой незабываемой синевой – ожидая, как сказано в Апостольском Символе веры, воскресения тела и вечной жизни.

Я сижу за столом спиной к Бендиго и смотрю в окно на южной стене. Небо за окном цвета воды в Бассовом проливе, с серо-белыми облаками, то и дело появляющимися из-за календарного изображения горы Буффало. Я удивляюсь, как мне удалось наконец-то увидеть небо, ничем не отличающееся от моря, после всего того великолепия, которое я видел в небе.

* * *

Я сижу за столом и читаю письмо от человека, уехавшего жить в Тасманию. Ради тех, кому приходится читать рассказы о прошлом, словно смотреть кино, я упомяну здесь и в каждой из оставшихся сцен этого рассказа календарь с порядковым номером года или обрывок газеты с датой в углу. В этой сцене виден лист календаря с пометкой 1986. (Я не презираю тех, кто хочет знать подобные подробности. Хотя время исчезло из моего мира, некоторые старые слова остались на своих местах, словно указатели на города, давно затопленные искусственными озёрами.)

В своём письме из Тасмании мужчина пишет о необычном цвете неба над тем местом, где он сейчас живёт. Он пишет, что часть бледно-голубого цвета растворилась в зелени равнины вокруг его дома. Интересно, как кто-то может так писать о Тасмании. Но потом я просматриваю свои коллекции карт, и одна из них нарисована в таком масштабе, что я вижу, как этот человек нашёл единственный район во всей Тасмании, который по праву можно назвать равниной.

Человек, написавший это письмо, родился в холмах близ Хёрстбриджа, штат Виктория. Это тот самый район, который я назвал Харп-Галли в одном из своих произведений.

Рассказчик в этом художественном произведении с нетерпением ждал возможности провести последнюю часть своей жизни в Харп-Галли.

Человек, ныне живущий в Тасмании, написал художественное произведение, действие которого происходит в месте под названием Харп-Галли. Перед тем, как написать свой рассказ, он спросил меня, разрешу ли я ему использовать название Харп-Галли, но я ответил ему, что никто не должен претендовать на право владения названием какого-либо места в настоящем художественном произведении.

* * *

Я стою за столом в комнате с окном на южной стороне. Небо водянистого цвета, но меня не волнует, ушла ли синева в Бассов пролив или в зелёные равнины Тасмании. Я смотрю на два ромба, каждый размером по диагонали около полутора сантиметров, вырезанных из шёлка того же цвета, что и небо за окном за моей спиной. Я держу один из кусков бледно-голубого шёлка пинцетом и пытаюсь вписать его в коллаж из шёлковых кусков. Когда этот и другой ромбы будут на своих местах, рисунок коллажа будет завершён, и я аккуратно накрою все куски шёлка листом прозрачной самоклеящейся плёнки. Все куски шёлка были вырезаны тупым лезвием бритвы из шёлковых лент, купленных в магазине Myer Northland.

Торговый центр, известный как Northland, построен на месте, которое когда-то было первым участком открытой пастбища, который я увидел и который впоследствии вспомнил.

Луг был виден из окон желтого автобуса, курсировавшего между Бандурой и конечной трамвайной станцией Ист-Престон, когда я жил в Бандуре на третьем и четвертом курсах и как раз перед тем, как меня забрали жить в Бендиго.

Готовый узор из цветного шелка, надежно закрепленный под прозрачным пластиком, является наилучшим из подготовленных мной изображений цветов, которые представляют меня.

У меня нет ни скаковой лошади, ни доли в ней. Даже если бы у меня были деньги на покупку хотя бы минимальной доли в лошади, я бы потратил их на десять или двадцать комплектов скаковых шелков, каждый из которых представлял бы собой лёгкую вариацию цветов, которые я почти выбрал в этой комнате с окном на юг и календарём с цифрами 1-9-8-2.

Купив гоночные цвета, я бы провел остаток своей жизни

Изучая каждый из узоров при разном освещении. Я бы изучал узоры в этой комнате в июне или июле, когда за моей спиной было тусклое небо. Я бы изучал узоры в комнате, выходящей на восток, в марте, когда летний свет начинает смягчаться, и я могу различить отдельные темно-синие верхушки деревьев на первой из сгибов холмов между нами и Херстбриджем. И я бы изучал свои узоры у окна, выходящего на север, в сентябре, когда над Мельбурном дует первый горячий ветер. («Пожалуйста, не закрывайте окно», — сказал преподобный доктор Бакхаус своей экономке в Брайтоне, штат Виктория, жарким днем в последний год своей жизни. «Этот ветер — северный»,

сказал изгнанник. «Это из Бендиго».)

Только в одной комнате этого дома есть окно, выходящее на север, и прежде чем этот календарь в углу снимут со стены, мужчины, кричащие изо дня в день на иностранном языке, снесут старый сад за этим окном и построят на голой земле что-то вроде «квартир». Но сентябрьский солнечный свет всё равно будет проникать в окно, а северный ветер всё ещё будет хлопать оранжево-золотыми голландскими шторами.

Однажды все остальные обитатели этого дома уедут, и я оставлю меня заниматься тем, чем всегда мечтал. Большую часть жизни я думал, что проведу дни, оставшись один, развешивая на кроватях, стульях и полах разноцветные куртки, рукава и шапки из коллекции скаковых шёлков, купленных на деньги, которые другой человек назвал бы своими сбережениями. Я представлял себя ходящим взад-вперёд по каждой комнате, не отрывая глаз от шёлков, и внезапно останавливающимся в любом из двадцати мест, чтобы изучить какое-нибудь сочетание цветов при ещё одном освещении. Человек, которого я видел во всех комнатах этого дома, в свете окон, выходящих на все места, где небо, земля, цветы или листья растений имели для меня значение, – этот человек (я пишу « есть», а не « был », потому что он снова предстаёт перед моими глазами) вот-вот выберет после пятидесяти или шестидесяти лет изучения ту цветовую гамму, которая всегда была его собственной, хотя ему потребовалась целая жизнь, чтобы её распознать.

Это тот человек, которого я видел раньше, особенно в комнате, выходящей на север, где края жалюзи прикреплены к оконной раме клейкой лентой, а свет, проникающий сквозь жалюзи, — это тот же самый свет, который доктор Бакхаус видит сейчас в том месте, куда он хочет вернуться перед смертью.

потому что его экономка задернула шторы от солнца и закрыла окно от ветра с другой стороны Великого Водораздела.

Вот тот самый человек, которого я когда-то видел. Но сейчас, на фоне 1-9-8-2, с крошечным кусочком небесно-голубого шёлка между пинцетом, я задаюсь вопросом, зачем мне пришивать этот небесно-голубой шёлк на отведённое для него место высоко на рукаве, чтобы на коричневом рукаве появилась небесно-голубая повязка.