Чтение онлайн

* * *

Кларри Лонг удобно откинулась на сиденье угрюмой лошади позади Грейт Даллы, у ограды гравийной дорожки для велогонок и бега рысью на ипподроме Бендиго. Кларри Лонг разговаривает с моим отцом, который наблюдает за Кларри по другую сторону ограды. Календаря рядом нет, но, вероятно, отец держит в руках программу пасхальных спортивных соревнований. Или кто-то, увидев во всём этом сцену в чужой стране, мог бы заметить развевающийся по гравию обрывок газеты «Адвертайзер» с цифрами 1-9-4-6 на углу.

Клэрри Лонг и мой отец разговаривают, но я не слушаю. Я начинаю ощущать острую нехватку чего-то.

Во многих других местах, где выставлено множество других календарей, я буду ощущать ту же нехватку. Тогда мне покажется, что я должен всматриваться в лицо одной женщины за другой (желательно, когда их взгляд не направлен на меня), словно я могу увидеть в них то, чего мне не хватает. Однако здесь, под огнями выставочного комплекса Бендиго, мне кажется, что мне не хватает шёлкового жакета и кепки моих цветов.

Куртка Клэрри Лонг коричневая с бледно-голубыми звёздами. Под светом выставочного комплекса бледно-голубой цвет неровно посеребрён, как небо за все годы, что мне предстоит провести вдали от Бендиго.

Я знаю не только о цветах. Ряд пуговиц тянется по переду жакета Клэрри Лонг, каждая из которых полностью обтянута шёлком, и большинство пуговиц коричневые, но некоторые, поскольку звёзды узора разбросаны неравномерно, серебристо-голубые, а одна незабываемая пуговица – разноцветная: пограничный город с разными флагами по обе стороны главной улицы; или бедный мулат, пестрый и терзаемый мыслями о своей разобщённой связи с землёй и небом.

Распространение узора по пуговицам и швам говорит мне, что изобретатели гоночных шелков не принимают во внимание одежду или даже, возможно, мужчин.

которые прикрепляют к себе цвета. Человек и одежда должны быть скрыты за цветами и узором. И человека, и одежду я, возможно, больше никогда не увижу, но узор я буду видеть вечно.

Везде, где я ощущаю недостаток, с календарём за календарём у окна и неба, я пытаюсь увидеть свой собственный узор. Чаще всего я вижу Кларри Лонг, с лёгкими китайскими чертами лица, и жену Кларри Лонг, первую женщину, которую я увидел, похожую на кинозвезду, и женщину, которая появляется как миссис Гарольд Мой в книге, где Бендиго называется Бассетт. Я вижу цветовой узор мужчины, чья жена – первая женщина, которую я увидел в солнцезащитных очках. Я вижу жену, наблюдающую за бегом рысей при дневном свете на другой Пасхальной ярмарке в Бендиго, с изображениями в тёмных очках мужчины в коричневом с бледно-голубыми звёздами: человека, который подогнал цвет неба к цвету почвы.

* * *

Я спрашиваю отца, что он видит в небе, и он поворачивается к маленьким симметричным силуэтам васильков.

Всю свою жизнь я царапаю цветными карандашами по белой бумаге, стоя на каждом месте перед всевозможными календарями. Делаю один из почти тысячи маленьких набросков рисунка, подходящего к моим гоночным цветам, а затем каждый набросок подношу к открытому окну, или задергиваю шторы, или смотрю широко открытыми глазами, или, склонив голову, щурюсь, разглядывая цвета и узор.

И вот наконец я здесь, в этой комнате, из окна которой открывается вид на небо над Тасманией, а само небо постоянно обновляется со стороны Уоррнамбула. У меня готов кусочек синей краски, чтобы вставить его в последний из тысяч узоров, которые я делала на разных местах. Я наконец определилась с цветами. Я больше не делаю наброски карандашами. Я собираюсь сделать узор из кусочков шёлка под прозрачной плёнкой и хранить цвета там, где смогу видеть их каждый день.

Мои цвета — сиреневый и коричневый с двумя небольшими пятнами того, что я называю небесно-голубым.

Но прежде чем вставить небесно-голубой цвет, чтобы завершить узор, я останавливаюсь и задаюсь вопросом, почему мой отец смотрел на васильки, а не всматривался глубже в небо.

* * *

Я стою, лежу на спине или сижу в купе. Где бы я ни был, я смотрю в небо и жду, когда синева сменится каким-нибудь другим цветом. И вот я слышу женский голос.

Крик, отголосок крика, разносится над деревней в Новой Шотландии.

Никто этого не слышит; оно висит там вечно, лёгкое пятнышко на этих чистых синих небо ... слишком темное, слишком синее, так что кажется, что оно продолжает немного темнеть больше вокруг горизонта — или вокруг краев глаз?

Я слышу эти слова повсюду, где бы я ни останавливался, чтобы взглянуть на небо и задуматься, чему я могу научиться у синего цвета. Эти слова написала Элизабет Бишоп, но я потерял листок бумаги, сообщающий, где она их впервые написала. Я нашёл эти слова на страницах газеты «Нью-Йорк Таймс» , которую мне присылают на корабле через голубую половину света.

Какого бы цвета ни было небо, я почти всегда слышу за ним крик. Я слышу этот крик и думаю, как легко было бы моему отцу сказать мне, что небо цвета мантии Богоматери.

Я вижу себя, смотрящим высоко над собой в церкви Святого Килиана в Бендиго или в соборе Святейшего Сердца в Бендиго. Я ищу среди цветов окон синий – цвет Богоматери. Я шепчу Богоматери, что она моя мать, и что я люблю её, но тайно ищу в стекле вокруг себя иные цвета, кроме скорбной синевы Пресвятой Богородицы. В глубине души я не люблю эту сгорбленную женщину, и мне страшно слышать её всхлипывания и стоны, и видеть её белую тунику, или сорочку, или как она там называет эту вещь под синей мантией, всю запятнанную и влажную от её скорби.

Но мой отец не упоминает Пресвятую Деву Марию. И только сейчас я впервые в жизни замечаю, что мой отец за всю свою жизнь ни разу не упоминает Пресвятую Деву Марию или какую-либо другую женщину.

Я слышу крик там, где лежу на абсолютно надёжной земле. Я слышу крик, но мне нужно увидеть ещё много мест под ещё многими календарями, прежде чем я пойму, что то, что я слышу, — это крик.

Я встаю с травы и перелезаю через забор со двора за холлом в свой задний двор. Я опускаюсь на колени на голую землю под кустом сирени и продолжаю строить ипподром своей мечты и называть его

скачки на лошадях мечты и изготовление для владельцев лошадей мечты курток, рукавов и шапок из шелка мечты с узором в цветах мечты.

Я продолжаю заниматься делом, которое займет меня на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Небесно-голубое пятно сползает с моей руки, проходит мимо страницы календаря, где был месяц 1982 года, и падает на ковёр, который, как ни странно, землисто-коричневого цвета. Я оставляю небесно-голубое пятно на коричневом, куда оно упало, и поднимаю другое пятно, которое должно было стать другой небесно-голубой повязкой. Я роняю и это пятно с высоты поднятой руки, и это небесно-голубое пятно, как и другое, скользит мимо месяца 1982 года и ложится на землисто-коричневый.